Океан его ненависти

— Ищешь их, выясняешь всю их подноготную, а затем топишь… Ты мразь, Рудмейн. Ты отвратительная мразь, — холод в голосе Дина мог бы заморозить весь зал.

— Какое право они имеют жить, когда мой сын мертв? — Рудмейн, похоже, искренне верил в свои слова, и этого Дину хватило, чтобы окончательно убедиться в том, что он не в себе. — Это несправедливо. Родители этих детей должны испытать то же, что и я, — он задыхался от переполняющих эмоций, его почти трясло от экстаза, когда он представлял себе боль близких этих детей.

Левый глаз Дина дернулся, и ему пришлось крепко сжать челюсти, чтобы удержать все слова, рвущиеся наружу. Вся его сущность стремилась избить этого урода до полусмерти, но он был пригвожден к полу нацеленным на него ружьем и бетоном ненависти, давящей на него.

— Сотни родителей ежедневно теряют своих детей, — шипящим голосом произнес Дин; и если бы Рудмейн не был маниакальным психом, он, скорее всего, испугался бы. Дин сейчас представлял собой сгусток чистейшей ярости, готовой вот-вот взорваться с силой атомной бомбы. Он на секунду вспомнил о Метке, но эта мысль моментально затерялась. Сейчас дело было не в ней, — ее не было, — не в проклятии, сейчас это были лишь его эмоции и чувства, и он не сопротивлялся их силе, они его и удерживали. — Каждый. Чертов. День. Но они не убивают чужих детей, просто потому, что те все еще живы, а их дети нет! — последние слова он выкрикнул, не в силах сдерживать свой гнев. Кадрами промелькнули лица всех погибших по прихоти Рудмейна детей, их невинные и доверчивые глаза, и хлипкая опора с оглушительным треском рвалась под его ногами.

Он ощущал на себе испуганно-восхищенные десятки взглядов тех людей, которые лежали лицом к нему, чувствовал, как они прожигают каждую клеточку его тела; он ловил безмолвную поддержку и благодарность этих людей, и только это позволяло ему устоять на месте. Он был единственным из всех, кто не боялся, и это взаимно придавало силу и спокойствие. Они верили ему, и Дин не мог их подвести. Он и так совершил слишком много ошибок, не оправдал доверия многих, и теперь, когда жизни всех этих людей, в особенности маленькой Фелиции, в большей степени зависели от него, он не имел права на очередной провал.

Дин втянул воздух через нос, успокаиваясь. Вдруг в кармане джинсов завибрировал телефон, но он не пошевелился. Он знал, что это звонит Сэм, но ответить ему не имел никакой возможности. Услышав звук вибрации, Рудмейн напрягся, его глаза сузились, но, заметив, что Дин никак не отреагировал, даже не дернулся, самодовольно усмехнулся. Не дожидаясь, пока звонок прекратится, Дин задал давно интересующий его вопрос, не надеясь на ответ, но ожидая, что попытка отвлечь Ричарда сработает.

— Кто эти двое рядом с тобой? Что они-то имеют с этого?

— Кто они, тебя точно не касается, — легко отбил выпад Рудмейн. — Но я плачу им за это хорошие деньги.

— За убийство детей? — как плевком в лицо, выдавил Дин.

— За помощь в убийстве детей.

Сильнейшее отвращение накатило на Дина, ему было противно даже смотреть на этого ненормального, не то что с ним разговаривать, но он продолжил играть с огнем, не думая о том, что в любой момент может обжечься.

— Зачем ты раскрыл себя? — едко поинтересовался он, сложив руки на груди. — Ты ведь мог продолжать делать это втихушку, и никто не выследил бы тебя.

Рудмейн хмыкнул и чуть опустил ружье.

— Это ведь ты раскрыл меня, чертов ублюдок. Но… — он задумался на мгновение. — Мне захотелось, чтобы все почувствовали этот страх. Я не удержался.

— Почему именно сейчас? — Дин лихорадочно придумывал, чем можно растянуть время. — Ты как-то узнал, что я здесь?

Рудмейн, запрокинув голову, рассмеялся каркающим, неприятным смехом, который прекратился так же резко, как и начался. Рудмейн снова смотрел на Дина, его яростный взгляд прожигал Дина насквозь, сейчас он совсем не был похож на сумасшедшего. Дин вообще не желал принимать его за сумасшедшего, потому что тогда это могло бы послужить ему оправданием — ничтожным, но все же оправданием. А о каких-либо скидках в этой ситуации и речи быть не могло. Возможно, Рудмейн осознавал куда больше, чем хотел показать.

— Если бы я знал, что ты здесь, Винчестер, тебя давно бы уже не было, — Рудмейн усмехнулся. — Сейчас моему сыну было бы тридцать шесть, как и тебе. Три раза по двенадцать… Я и так терпел слишком долго. Но знаешь…

Он снова поднял ружье, его губы растянулись в холодной торжествующей усмешке.

— Ожидание того стоило. Я не стал искать тебя, надеялся, что когда-нибудь ты сам явишься ко мне… Что ж, так оно и случилось. И я не мог ожидать большего подарка от судьбы. Эта месть будет самой сладкой из всех.

Ни один мускул не дернулся на лице Дина; сложив руки на груди, он все так же смотрел на Рудмейна с ледяным спокойствием, но тело словно парализовало.