Океан его ненависти

— Кто это сказал? — только Дин, который ожидал этого, смог расслышать еле уловимый испуг в голосе Рудмейна. — Встань!

Нацепив на лицо пренебрежительную улыбку, Дин медленно и не спеша поднялся на ноги и решительно встретился взглядом с отцом Пола, принципиально убрав руки из-за спины. Они стояли друг от друга на расстоянии четырех метров, и, казалось, метали друг в друга невидимые молнии.

— Можешь снять маску, Рудмейн, теперь все знают, что это ты, — Дин взмахнул ладонями, выражая притворное сожаление.

Ричард Рудмейн секунду смотрел прямо на Дина, замерев, и вдруг одним рывком стянул с себя маску. Дин если и удивился, то не подал виду. Он смог наконец-то рассмотреть его лицо. Тот, в отличие, от Джейн, мало изменился, разве что стало больше морщин, а блеск в глазах — еще безумнее, чем прежде. Теперь они стояли не как учитель и ученик, а на равных, и черта с два, если Дин не собирался этим воспользоваться.

— Все в школе говорили, что после смерти жены ты слетел с катушек, а смерть сына тебя окончательно добила, — в голосе Дина мелькнуло и тут же исчезло сочувствие, вновь сменившись презрением. Этот выродок больше не заслуживал понимания.

Рудмейн не отводил от него взгляда, с каждой секундой все больше наполняющегося узнаванием и ненавистью.

— Ты, — выплюнул он, и его лицо страшно исказилось от гнева.

— Я, — совершенно спокойно ответил Дин. — Не ожидал увидеть, да, мистер Рудмейн? — обращение к бывшему учителю вырвалось из его рта сгустком презрения и холодной ярости.

— Как ты смеешь… — от злости голос Рудмейна срывался; Дин даже со своего места видел, как он вцепился пальцами в рукоятку ружья. Но ярость смело так же резко, и следующие слова были произнесены почти безэмоционально. — Это ты убил моего сына.

Дин сжал кулаки, и боль в ладонях от впившихся в кожу ногтей тут же привела его в чувство. У Рудмейна было одно оружие, которым он мог бы его одолеть: давить на вину, — но сам Рудмейн даже не подозревал об этом, и Дин не собирался ему подсказывать. Если бы Рудмейн надавил чуть глубже, Дин бы рванул с силой гранаты, потому что вина перед этим человеком приравнивалась к ненависти, которую он теперь испытывал.

— Его убил ты, — спокойно и холодно ответил Дин. — Это ведь от тебя он тогда убежал. Если бы ты не превратил заботу о нем в пытку и наказание для него, все случилось иначе. Ты потерял грань после смерти жены, и смотри, к чему это привело.

Рудмейн побелел от ярости; на мгновение Дину показалось, что от того, чтобы выстрелить, его удерживают какие-то крошечные миллисекунды.

— Заткни свою чертову пасть, Винчестер! Ты понятия не имеешь, щенок, каково это: потерять все, когда у тебя в жизни остается единственный смысл…

Дин презрительно усмехнулся.

— Я понимаю в этом куда лучше тебя, Рудмейн. Но я никогда не поступал так, как ты. И я никогда не оправдал бы себя этим, я не использовал бы потерю оправданием своему безумию. Ты потерял сына тогда, когда первый раз ударил его, когда он пришел домой на минуту позже указанного.

— Откуда ты это знаешь? Неужели тебе Пол нажаловался? — в Рудмейне удивление боролось с ненавистью. Дин прибавил себе одно очко, счет пока склонялся на его сторону.

— Я много чего знаю, но тебя это не касается.

— Тебе? — Ричард, казалось, не слышал Дина. — Он жаловался тебе? — с неприкрытым презрением переспросил он. — Хотя это неудивительно… — Рудмейн вскинул на Дина безумный взгляд и, понимая, что начинает сдавать позиции, попытался снова: — Ты… ты… если бы не ты, мой сын был бы жив!

— Я уже сполна расплатился за свою ошибку, и я до сих пор очень сожалею о том, что произошло. Но вот ты так ничего и не понял.

— Твое сожаление ничего не изменит! — Рудмейн почти что провизжал это, что показывало то, что он уже совсем на грани.

Дин ощутил легкий холодок на шее. Время утекало сквозь пальцы, а он все топтался на одном месте. Если бы Рудмейн и его компания были действительно террористами, полиция бы знала о них и, возможно, пыталась бы что-то предпринять. Но цель Рудмейна была полностью противоположной: главным для него было не позволить полиции узнать о себе, ему не нужны были деньги, позиция, или изменения в законах, или что-то в этом роде. Он хотел по-тихому забрать девочку и скрыться, и если в школе, кроме теперь уже наверняка мертвого охранника, никого не было вне актового зала, то вряд ли стоило ожидать помощи.

— Ты, правда, думаешь, что имеешь право забирать жизни всех этих детей, только потому, что они похожи на твоего сына? — Дин почувствовал, как ярость рвется наружу, переполняет его, и ему пришлось приложить все свои усилия, чтобы успокоиться. Этот ублюдок, убивший стольких ни в чем не виновных детей, просто потому, что пытался утешить свое самолюбие, стоял прямо перед ним, а Дин не мог даже ударить его, не мог вцепиться в глотку и расквитаться с ним.