Volo me esse hominem

Volo me esse hominem

Эта история вписывается безжалостной тонкой строкой в ткань мироздания в зените расцвета человечества. В те несбыточные далекие времена, когда генная инженерия давно уже перестала быть чудом и стала инструментом, когда давно уже на последний не измененный колос пшеницы попала модифицированная пыльца; когда споры об этичности давно уже стали единственной проблемой в вопросах регенерации или ретуши геномов будущих детей; когда уже давно последняя птица спела свою последнюю песню в последнем нетронутом уголке леса; когда человек научился всему, кроме одного — созданию новой жизни с нуля, и признал свое поражение, и стало ясно: богом человеку не быть, тогда и происходит эта история.

В сонной паутине огней мегаполиса, безжалостно ярких и одиноких, запутывается человек.

Дождь барабанит об асфальт, смазывает серый шершавый язык в блестящее под ногами зеркало, цветет пузырями на лужах. Злые иглы ливня забираются под воротник толстовки, соскальзывают по спине, заставляя вернувшегося в город после многих лет отсутствия человека раздраженно ежиться.

Джесс, конечно бы мог воспользоваться системой искусственной терморегуляции, которая не сильно пострадала за эти годы, но он упрямо сжимает бескровные губы, нахохливается, как мокрый воробей, и рассеянно бредет, шаркая по лужам.

По сторонам он смотрит неохотно, только жадно цепляет взглядом названия мокрых улиц, и идет, идет, идет. Как проходящая вверх по реке рыбешка, возвращающаяся к месту своего рождения. Да и мокро почти так же.

Он идет так долго, что практически пересекает мегаполис из конца в конец, минуя границу дождя — тому не по силам умыть весь распаренный город; еще через пару сотен метров становится ощутимо теплее — сухой прогретый летним солнцем асфальт отдает тепло под чернильным покровом ночи. Воздух душно цветет запахами.

Нужная улица наконец приветливо выглядывает отворотом с широкого проспекта, и Джесс сворачивает в царство тускло горящих фонарей. Нужный дом типовой застройки глядит в пустоту замызганными окнами первого этажа, а дальше растворяется в темноте.

Третий этаж, седьмая квартира. Сенсорная панель звонка ложится под нетерпеливый палец, мигает красной полоской, считывая отпечаток, и…

… молчит.

Джесс барабанит кулаком в дверь, будто на дворе какой-нибудь лохматый двадцатый век.

Ворчание, шаги, какие-то посторонние звуки, отпираемые замки.

— Кто?

Открывший человек осекается, глядя на ночного визитера. Тот стоит, зябко приподняв плечи, юный, темноволосый и светлоглазый, глядит на него призраком прошлого.

— Ох, — только и говорит хозяин квартиры, грузно приваливаясь плечом к дверному проему. — Вот как. Жив.

Джесс кивает, глядит немигающим взглядом:

— Вы состарились, — констатирует он очевидное. Мужчина, внешне едва лет под сорок, мрачно фыркает:

— Ну, физиология, знаешь ли, беспощадна.

Конечно, они оба преувеличивают. Медицина делает свое дело, люди живут дольше и лучше, и календарный возраст за пятьдесят — это совсем не развалина, это человек в расцвете сил, просто гораздо мудрее, чем в двадцать пять и выглядящий немного старше. Но дай человеку даже не сотню лет, две, о чем люди раньше только мечтали, им все равно будет мало.

— Говорят, вы участвовали в работах по утилизации, — начинает Джесс, и мужчина осторожно кивает. — И я слышал про liliac-17.

— О, — только и говорит тот. — Ага.

Когда человечество, перепробовав мир на зуб, наигравшись в природу, вошло в пубертат и потребовало самовыражения, оно попробовало создать искусственный интеллект. Не просто машину, но разум, и подарить ему тело: человечество так долго читало о киборгах в книгах фантастов, что решило их создать.

Удивительный синтез техники и органики, доделать механикой то, чего не может пробирка; создание этичного рабства — киборг не человек, он может быть твоей игрушкой и игрушкой науки. И упрямое человечество, провозившись десятки лет, смогло.

Только вот прекрасные и совершенные люди с механическим сердцем оказались страшным напоминанием о смертности и тщетности бытия. Они не старели, они не страдали, они были прекрасны и убийственно равнодушны к жизни. А люди продолжали стареть и умирать, пусть процесс этот все замедлялся и замедлялся.

Киборги, дети интеграции компьютера и органики, оставались сереброволосыми куклами с просчитанными математически реакциями, бесконечно приближающимися к человеку, но так и не достигающими его. Они умели улыбаться, в том числе и глазами, умели имитировать личность, были прекрасными бойцами, если установить соответствующие программы и импланты, у них даже волосы и ногти росли несколько дней после смерти, совсем как у человека. Но людьми они не были.

Киборги окончательно доказывали беспомощность человека: он может сколько угодно играть в господа бога, но на самом деле он лишь жалкий подражатель.