Белая улыбка, красный смех

Потерянная

Революция отшвырнула тех, кто рушащееся оплакивал тысячью родов, ибо знает: новый грядет архитектор — это мы, иллюминаторы завтрашних городов. Мы идём нерушимо. В. Маяковский

Декабрь — окаянный месяц. Промозглый, пронизывающий, отнимающий надежду. Из всех месяцев года Варя больше всего ненавидит декабрь. Месяц темноты и безвременья. Цепкий ветер с Невы залезает всюду — сколько не кутай шею, а солнце, едва упав на лицо, тут же исчезает в хороводе сизых, бешено летящих туч.

Варвара сквозь пыльный тюль смотрит на пустынную улицу, вдоль которой летят листовки и обрывки газет, и тяжело вздыхает. Каменноостровский совсем не узнать: там, где ездили экипажи и конки, где бегали гимназисты и розовощекие прачки — подгоняется ветром мусор, да изредка бредут бесцветные люди.

Страшно. Как же страшно!

Город словно исчез, и вместо прежнего выстроили новый.

Варя медленно выпускает тюль из пальцев и поправляет выбившуюся из прически прядь каштановых волос.

— Маша! Идем к Березиным, ты готова? — Варя нащупывает в кармане пальто маленький револьвер.

«Идем к Березиным» — раньше под этим понималась неспешная прогулка в экипаже до самого начала Каменноостровского, в платье, расшитом бисером, и теплой вязаной накидке. Погода всегда была хорошей, солнце — приветливым, а мать сидела рядом и листала модный журнал.

Сейчас Варя почти бежит бок о бок с горничной, не поднимая глаз, кутаясь в теплый платок, накинутый на голову — и кажется самой себе раненой птицей. Быстрее, быстрее — ветер сбивает дыхание, залетает в рот — лишь бы не заметили. Рука поминутно трогает холодный револьвер, и улица, недавно казавшаяся такой родной, сжимается до мельтешащих носков ботинок.

— На собрание? — две высоких плечистых фигуры в серых шинелях преграждают им путь, и Варвара, не поднимая глаз, отчаянно сжимает пальцами револьвер, пытаясь найти курок.

Сперва она видит только огромные черные, с некрасивыми царапинами, мужские сапоги — и только потом медленно поднимает взгляд вверх. Грубые усатые лица с маленькими черными глазами смотрят на них выжидающе, и ружья задиристо торчат из-за спин.

— На собрание! — выговаривает Маша с ее вологодским «о» и зачем-то улыбается. — Боимся опоздать!

Варя кивает, как заведенная рождественская игрушка, но замерзшие губы кривятся.

— Бегите, бегите! — то ли рабочие, то ли солдаты пропускают их, жадно вглядываясь в лица — и от их взглядов у Варвары по спине бегут крупные мурашки. — Во славу равенства, товарищи!

К двери в квартиру Березиных предусмотрительно приколочены доски, чтобы создавать впечатление, будто никто в ней не живет. Маша стучит — три раза, потом еще два — коротко-коротко.

Разноцветная раньше — теперь серая и неживая Варя стряхивает снег с ботиночек, дрожа и стуча зубами, и снова с горечью рассматривает бывшую залу. Лепнина расколота, люстра выдрана с корнем, парчовые портьеры висят клочьями, всюду — пыль.

Потеряно. Ушло. Растворилось в дымке выстрелов. Не вернуть.

Паша Березин в потрепанном коричневом костюме стоит у ломберного столика и задумчиво чертит мелом непонятные символы. Лицо его, худое и бледное, с нитями соломенных бровей, выглядит посмертной маской.

— Ты один? — Варвара устало садится в первое замеченное свободное кресло, снимает вязаные перчатки и видит свое блеклое отражение в стеклянных дверцах буфета. Маленькие губы на столь же маленьком круглом лице, вздернутый нос и волосы, убранные в высокий пучок. Ничем не примечательная — такая же, как и сотни других.

— Остался тебя ждать, чтобы не запирать, — Паша целует ее руку и мимоходом кивает оставшейся у дверей Маше. — Сейчас все вернутся. У меня для тебя огромный сюрприз.

Варя смотрит в его улыбающиеся голубые глаза и не понимает, как вообще можно считать что-то сюрпризом, когда улица сжимается до носка ботинка, когда куски лепнины валяются по углам, когда ломберный столик больше не нужен, когда липкий страх плащом ложится на плечи — стоит лишь проснуться.

Варя с каждым часом все больше чувствует одиночество и потерянность. В ее жизни наступает осень, почти зима — и она кажется самой себе маленьким кленовым листочком, из последних сил держащемся на родном дереве. Еще немного — и ветер с силой оторвет ее от ветки, швырнет в огромный неприветливый мир и будет носить, носить, носить, пока она не захлебнется от невозможности вздохнуть.

Вот и Паша с бывшими однокурсниками совсем скоро побежит на Дон. Бежать ли ей с ними? Как плохо жить в своем мирке — не знаешь, что и творится вокруг, не знаешь, кто прав, за кого вступаться… В политике Варя всегда была несведуща, и всеобщее ликование о отречении императора не разделила. Оно просто прошло мимо нее, пока она писала труд о первой ссылке Пушкина.

— Варвара Алексеевна, — бурчит несмело Маша.

Варя тут же вскакивает.

— Я сама!