Фандом: Ориджиналы. Декабрь — окаянный месяц. Промозглый, пронизывающий, отнимающий надежду. Из всех месяцев года Варя больше всего ненавидит декабрь. Месяц темноты и безвременья.
Добавить в моё избранное
28 мин, 4 сек 359
— громко произносит она и тут же стыдливо краснеет. — Паша…
Тот хмурится и откладывает мелок.
— Что такое?
— У твоей матери была ваза. Китайская, — Варя торопливо рисует очертания в воздухе оттаявшими пальцами. — Синяя, с розовыми астрами. Можно… можно я ее заберу?
Паша недоуменно смотрит на нее несколько секунд, потом громко, от души, смеется.
— Бери, что хочешь, если не разбили, — он распахивает поцарапанную дверь, открывая вид на длинную анфиладу комнат. — Хоть кому-то пригодится.
Березин с Машей остаются в зале, и Варвара одна, чуть дыша и на цыпочках, вступает в мертвое царство канувшей в небытие жизни. Видно, что дом покидали в спешке: в кабинете и спальнях — незакрытые ящики, разворошенные постели, как потревоженные гнезда, разбросанное на полу белье и задернутые шторы, пытающиеся сохранить эту погибшую жизнь от посторонних глаз.
Варвара осторожно касается пальцем лиц на развешенных в спальне фотографиях — строгих, но удовлетворенных своим положением, абсолютно уверенных в завтрашнем дне. Как же ошибались эти глаза и эти губы!
Ваза оказывается целой, только пыльной и спрятанной в самом дальнем ящике высокого комода рядом с резным шифоньером. Варя нежно протирает ее шторой и радостно рассматривает. Теперь есть, что рисовать — дома уже все предметы давно нарисованы.
В зале слышатся голоса, оханье Маши и взрыв смеха. Варя поспешно бежит назад, бережно держа вазу за горлышко, и распахивает дверь.
Высокий человек в потертой шинели, наклонившись к Паше, что-то горячо и быстро шепчет ему на ухо. Ваза выскальзывает из Вариных пальцев и падает на грязный пол. Один из осколков, кружась, замирает у самых Машиных ног.
— Варя!
Володя — живой, настоящий Володя, не тот неосязаемый призрак из ее снов и кошмаров, к которому прикоснешься — растает, а улыбающийся и счастливый. Варя не может выговорить ни слова и только стискивает пальцы.
Повисает неловкая тишина, в которой каждый пытается что-то сказать, но не может.
Да и что говорить?
— Сегодня большой улов, да, наверное, последний, — Молчанов, низенький брюнет в треснутых очках, протягивает ей продукты. — Васильева арестовали еще вчера, а Михальченко забрали на моих глазах, стоило нам проститься. Еле сам ноги унес.
— Ты решилась? — Паша поворачивается к Варе, но та не слышит.
Все ее естество охвачено мыслями о Володе.
В пришитые к подкладу пальто карманы прячутся колбаса, серый хлеб и кусок вяленого мяса — а Маша запихивает за пазуху завернутый в толстую бумагу творог. В серых глазах Володи вдруг мелькает хищная ненависть — и исчезает, но Варя успевает вздрогнуть.
Обратно, по покрытому декабрьским льдом Каменноостровскому, они возвращаются втроем. Сердце Вари то замирает, то бешено бьется, и к щекам приливает кровь: Володя видит ее такой — в старом пальто, в потрепанной юбке, с колбасой в кармане — и отчего-то ей становится так жаль себя, так жаль ушедшей жизни, что на глаза наворачиваются слезы. И совсем не хочется замечать, что Володя здоровается с проходящими мимо солдатами, и что на его плечах больше нет погон.
Гулкие шаги в пустой парадной, бесконечные ступени, темная прихожая, рука в руке. А потом, на последней ступени — губы, прижимающиеся к ее губам, и горячее сбивчивое дыхание поцелуя, и нежный шепот замерзшей, но оживающей любви.
— Володя, — Варвара прижимается к нему всем телом, и они в обнимку входят в квартиру. — Как ты оказался здесь? Неужто война закончилась?
Нежность исчезает, и обнимавшие ее руки вдруг разжимаются.
— Для меня, — отзывается он и оглядывается по сторонам. — Ничего не изменилось. Неужели ты здесь одна живешь? Березин утверждает, что одна.
Варя пытается разгладить смявшиеся рукава бумазейной блузы.
— Я пыталась закончить курсы. Бестужевские, помнишь? Вчера их закрыли.
— Березин говорит, их превращают в университет.
— А как же вся моя работа! — Варя обхватывает плечи руками и хмурится. — Меня там не ждут: преподаватели иные, да и настроение — совсем иное. Я в этом во всем ничего не понимаю, вот в чем беда. Вокруг все бурлит — революция, переворот, убиенные офицеры, грабежи — а я в комнатах сижу, Пушкина читаю. У меня по нему работа… Смешно, наверное.
Владимир пожимает плечами и, сняв шинель, вешает ее на металлический крючок. Варя быстро проводит рукой по лицу и громко произносит:
— Маша! Будь добра, подай чаю в гостиную, да печенье не забудь.
Владимир смотрит на нее странно, словно с неодобрением, и от этого нового для нее взгляда Варя совершенно теряется. Переминаясь с ноги на ногу, она понимает, что знает Володю только внешне, что вся его сущность словно разом стала другой. Варя отчаянно прижимает руки к худенькой груди и замечает:
— Ты подожди, Володя, я переоденусь.
— К чаю?
Тот хмурится и откладывает мелок.
— Что такое?
— У твоей матери была ваза. Китайская, — Варя торопливо рисует очертания в воздухе оттаявшими пальцами. — Синяя, с розовыми астрами. Можно… можно я ее заберу?
Паша недоуменно смотрит на нее несколько секунд, потом громко, от души, смеется.
— Бери, что хочешь, если не разбили, — он распахивает поцарапанную дверь, открывая вид на длинную анфиладу комнат. — Хоть кому-то пригодится.
Березин с Машей остаются в зале, и Варвара одна, чуть дыша и на цыпочках, вступает в мертвое царство канувшей в небытие жизни. Видно, что дом покидали в спешке: в кабинете и спальнях — незакрытые ящики, разворошенные постели, как потревоженные гнезда, разбросанное на полу белье и задернутые шторы, пытающиеся сохранить эту погибшую жизнь от посторонних глаз.
Варвара осторожно касается пальцем лиц на развешенных в спальне фотографиях — строгих, но удовлетворенных своим положением, абсолютно уверенных в завтрашнем дне. Как же ошибались эти глаза и эти губы!
Ваза оказывается целой, только пыльной и спрятанной в самом дальнем ящике высокого комода рядом с резным шифоньером. Варя нежно протирает ее шторой и радостно рассматривает. Теперь есть, что рисовать — дома уже все предметы давно нарисованы.
В зале слышатся голоса, оханье Маши и взрыв смеха. Варя поспешно бежит назад, бережно держа вазу за горлышко, и распахивает дверь.
Высокий человек в потертой шинели, наклонившись к Паше, что-то горячо и быстро шепчет ему на ухо. Ваза выскальзывает из Вариных пальцев и падает на грязный пол. Один из осколков, кружась, замирает у самых Машиных ног.
— Варя!
Володя — живой, настоящий Володя, не тот неосязаемый призрак из ее снов и кошмаров, к которому прикоснешься — растает, а улыбающийся и счастливый. Варя не может выговорить ни слова и только стискивает пальцы.
Повисает неловкая тишина, в которой каждый пытается что-то сказать, но не может.
Да и что говорить?
— Сегодня большой улов, да, наверное, последний, — Молчанов, низенький брюнет в треснутых очках, протягивает ей продукты. — Васильева арестовали еще вчера, а Михальченко забрали на моих глазах, стоило нам проститься. Еле сам ноги унес.
— Ты решилась? — Паша поворачивается к Варе, но та не слышит.
Все ее естество охвачено мыслями о Володе.
В пришитые к подкладу пальто карманы прячутся колбаса, серый хлеб и кусок вяленого мяса — а Маша запихивает за пазуху завернутый в толстую бумагу творог. В серых глазах Володи вдруг мелькает хищная ненависть — и исчезает, но Варя успевает вздрогнуть.
Обратно, по покрытому декабрьским льдом Каменноостровскому, они возвращаются втроем. Сердце Вари то замирает, то бешено бьется, и к щекам приливает кровь: Володя видит ее такой — в старом пальто, в потрепанной юбке, с колбасой в кармане — и отчего-то ей становится так жаль себя, так жаль ушедшей жизни, что на глаза наворачиваются слезы. И совсем не хочется замечать, что Володя здоровается с проходящими мимо солдатами, и что на его плечах больше нет погон.
Гулкие шаги в пустой парадной, бесконечные ступени, темная прихожая, рука в руке. А потом, на последней ступени — губы, прижимающиеся к ее губам, и горячее сбивчивое дыхание поцелуя, и нежный шепот замерзшей, но оживающей любви.
— Володя, — Варвара прижимается к нему всем телом, и они в обнимку входят в квартиру. — Как ты оказался здесь? Неужто война закончилась?
Нежность исчезает, и обнимавшие ее руки вдруг разжимаются.
— Для меня, — отзывается он и оглядывается по сторонам. — Ничего не изменилось. Неужели ты здесь одна живешь? Березин утверждает, что одна.
Варя пытается разгладить смявшиеся рукава бумазейной блузы.
— Я пыталась закончить курсы. Бестужевские, помнишь? Вчера их закрыли.
— Березин говорит, их превращают в университет.
— А как же вся моя работа! — Варя обхватывает плечи руками и хмурится. — Меня там не ждут: преподаватели иные, да и настроение — совсем иное. Я в этом во всем ничего не понимаю, вот в чем беда. Вокруг все бурлит — революция, переворот, убиенные офицеры, грабежи — а я в комнатах сижу, Пушкина читаю. У меня по нему работа… Смешно, наверное.
Владимир пожимает плечами и, сняв шинель, вешает ее на металлический крючок. Варя быстро проводит рукой по лицу и громко произносит:
— Маша! Будь добра, подай чаю в гостиную, да печенье не забудь.
Владимир смотрит на нее странно, словно с неодобрением, и от этого нового для нее взгляда Варя совершенно теряется. Переминаясь с ноги на ногу, она понимает, что знает Володю только внешне, что вся его сущность словно разом стала другой. Варя отчаянно прижимает руки к худенькой груди и замечает:
— Ты подожди, Володя, я переоденусь.
— К чаю?
Страница 2 из 8
