Фандом: Ориджиналы. Декабрь — окаянный месяц. Промозглый, пронизывающий, отнимающий надежду. Из всех месяцев года Варя больше всего ненавидит декабрь. Месяц темноты и безвременья.
Добавить в моё избранное
28 мин, 4 сек 364
— он приподнимает тонкие брови. — Да ты словно в империи еще живешь.
— Это Машины вещи, — голос у Вари дрожит, и в жестких непрощающих глазах она видит мысли, которые не хочет замечать. Страшные мысли. — Я их одеваю для улицы.
Владимир хмурится и достает из кармана сигару.
— Зачем ты вообще выходишь?
— С Машей. За продуктами — пока Березин еще успевает их доставать, но кажется, и они скоро закончатся, — Варя сжимает белые пальцы. — Маша ходила сама, пока к ней… пока ее… Не могу сказать, Володя, не могу.
Он не отвечает, только проходит мимо нее в комнаты — гостиную, спальни и кабинет — и кругами ходит в каждой из них по очереди, беспрестанно дымя. Берет фотографии в круглых рамах, трогает книги, выдвигает и задвигает ящики письменных столов. Варя смотрит на него с нескрываемым ужасом, чувствуя, что внутри нее звенит натянутая до невозможности струна осознания утекшего прошлого.
— А почему чай делает Маша? — Владимир вдруг останавливается и пристально смотрит на Варю. — Ты не умеешь? Разве вы теперь не равны?
Варя вспыхивает.
— Я плачу Маше жалованье. И делю с ней хлеб.
— Физически. Физически — делишь, но морально? — Владимир подвигает стул к большому овальному столу из красного дерева. — Как быть с тем, что в голове?
Варя опирается на стену спиной и закрывает лицо руками.
— Ты меня больше не любишь? — тихо спрашивает она, и в это мгновение Маша входит в гостиную с подносом в руках. Не вовремя. В жизни все стало не вовремя, путано и истерто.
Они молча пьют чай. Тепло робко разливается по замерзшему телу и покалывает в пальцах. Владимир зачем-то отодвигает масло и колбасу от себя резким презрительным жестом и ест только хлеб — вприкуску со слабым чаем. Варя исподлобья разглядывает его посуровевшее лицо с проступающей щетиной и мрачными, потерянными глазами. Вроде бы Володя, а при этом — другой человек.
— Это все из-за войны? — тихо спрашивает Варя и кладет свою ладонь поверх его. — Я пыталась работать в лазарете, пока не принесли офицера с обугленной ногой и торчащей костью вместо руки. Он был так похож на тебя, что мне на мгновение показалось… Я лишилась чувств, и с тех пор не могу видеть кровь.
Владимир с силой сжимает ее пальцы.
— Идет другая война, Варя. Она уже на пороге. Тебе нужно уезжать как можно скорее.
Варя поднимает на него полные надежды глаза.
— С тобой?
— А ты захочешь уехать со мной?
— Я ведь люблю тебя…
Владимир с резким, неприятным звуком отодвигает стол, царапая паркет, и кругами ходит по комнате. Сунувшаяся было в гостиную Маша тотчас же, пятясь, исчезает в кухоньке.
— Ты живешь прошлым или будущим? — он останавливается и закладывает руки за спину.
Варя недовольно морщит нос.
— Настоящим.
— Э, нет, — Владимир насмешливо качает головой. — Не существует в России настоящего. Не понимаешь?
Варя нервно касается волос, проверяя, не растрепалась ли прическа.
— Ты вот вроде на русском языке говоришь, а ничего не понимаю.
— Мария! — кричит Владимир громко, и от неожиданности Варя подпрыгивает на стуле. — Мария, скажите, пожалуйста, вы о чем чаще думаете: о завтрашнем дне или о прошедшем?
Маша, невысокая девушка с веснушчатым лицом, растерянно вытирает мокрые руки о передник и переводит взгляд с Вари на Владимира и обратно.
— О завтрашнем, вестимо, — медленно отвечает она, и Варю передергивает от ее правильного «о». — Ведь завтра все равно лучше будет, чем сегодня. Так в газетах пишут, мне дворник давеча говорил.
Владимир картинно разводит руками. Варя снова вспыхивает.
— Я тоже о завтрашнем думаю.
— Тогда почему ты зовешь свою горничную «Маша»? — Владимир усмехается, и у Вари по спине и плечам бежит холодок. — Как вас, Мария, по батюшке?
— Ивановна, — бормочет Маша и незаметно, бочком, отступает на кухню.
— Видишь? — Владимир поворачивается к Варе. — Почему же ты не зовешь ее Марией Ивановной? Или, напротив, отчего ей не обращаться к тебе как к «Варе»? Хмуришься? Я отвечу: потому что ты в прошлом живешь, Варя. И окружение твое — тоже. А есть другие, они в будущем живут, завтрашним днем. У вас — царь, генералы, вазы китайские. У них — Ленин, герои без погон и земля. Вы на разных языках говорите, вот в чем беда.
Варя поднимается со стула и становится напротив него. Хрупкая и бледная, она походит на стебель камыша с маленькой темной головкой.
— Ты, стало быть, завтрашний человек?
— Я считаю, что нам всем нужно прекратить деление и стать новыми людьми. Совершенно новыми. Каждому из нас. И мне, и тебе, и Марии, и Березину. Вычеркнуть прошлое, выкинуть все до последнего гвоздя. Только для этого нужно принести жертву, Варя. Ты вроде бы делаешь шажок к будущему — Машины юбки носишь, а я — погоны сорвал.
— Это Машины вещи, — голос у Вари дрожит, и в жестких непрощающих глазах она видит мысли, которые не хочет замечать. Страшные мысли. — Я их одеваю для улицы.
Владимир хмурится и достает из кармана сигару.
— Зачем ты вообще выходишь?
— С Машей. За продуктами — пока Березин еще успевает их доставать, но кажется, и они скоро закончатся, — Варя сжимает белые пальцы. — Маша ходила сама, пока к ней… пока ее… Не могу сказать, Володя, не могу.
Он не отвечает, только проходит мимо нее в комнаты — гостиную, спальни и кабинет — и кругами ходит в каждой из них по очереди, беспрестанно дымя. Берет фотографии в круглых рамах, трогает книги, выдвигает и задвигает ящики письменных столов. Варя смотрит на него с нескрываемым ужасом, чувствуя, что внутри нее звенит натянутая до невозможности струна осознания утекшего прошлого.
— А почему чай делает Маша? — Владимир вдруг останавливается и пристально смотрит на Варю. — Ты не умеешь? Разве вы теперь не равны?
Варя вспыхивает.
— Я плачу Маше жалованье. И делю с ней хлеб.
— Физически. Физически — делишь, но морально? — Владимир подвигает стул к большому овальному столу из красного дерева. — Как быть с тем, что в голове?
Варя опирается на стену спиной и закрывает лицо руками.
— Ты меня больше не любишь? — тихо спрашивает она, и в это мгновение Маша входит в гостиную с подносом в руках. Не вовремя. В жизни все стало не вовремя, путано и истерто.
Они молча пьют чай. Тепло робко разливается по замерзшему телу и покалывает в пальцах. Владимир зачем-то отодвигает масло и колбасу от себя резким презрительным жестом и ест только хлеб — вприкуску со слабым чаем. Варя исподлобья разглядывает его посуровевшее лицо с проступающей щетиной и мрачными, потерянными глазами. Вроде бы Володя, а при этом — другой человек.
— Это все из-за войны? — тихо спрашивает Варя и кладет свою ладонь поверх его. — Я пыталась работать в лазарете, пока не принесли офицера с обугленной ногой и торчащей костью вместо руки. Он был так похож на тебя, что мне на мгновение показалось… Я лишилась чувств, и с тех пор не могу видеть кровь.
Владимир с силой сжимает ее пальцы.
— Идет другая война, Варя. Она уже на пороге. Тебе нужно уезжать как можно скорее.
Варя поднимает на него полные надежды глаза.
— С тобой?
— А ты захочешь уехать со мной?
— Я ведь люблю тебя…
Владимир с резким, неприятным звуком отодвигает стол, царапая паркет, и кругами ходит по комнате. Сунувшаяся было в гостиную Маша тотчас же, пятясь, исчезает в кухоньке.
— Ты живешь прошлым или будущим? — он останавливается и закладывает руки за спину.
Варя недовольно морщит нос.
— Настоящим.
— Э, нет, — Владимир насмешливо качает головой. — Не существует в России настоящего. Не понимаешь?
Варя нервно касается волос, проверяя, не растрепалась ли прическа.
— Ты вот вроде на русском языке говоришь, а ничего не понимаю.
— Мария! — кричит Владимир громко, и от неожиданности Варя подпрыгивает на стуле. — Мария, скажите, пожалуйста, вы о чем чаще думаете: о завтрашнем дне или о прошедшем?
Маша, невысокая девушка с веснушчатым лицом, растерянно вытирает мокрые руки о передник и переводит взгляд с Вари на Владимира и обратно.
— О завтрашнем, вестимо, — медленно отвечает она, и Варю передергивает от ее правильного «о». — Ведь завтра все равно лучше будет, чем сегодня. Так в газетах пишут, мне дворник давеча говорил.
Владимир картинно разводит руками. Варя снова вспыхивает.
— Я тоже о завтрашнем думаю.
— Тогда почему ты зовешь свою горничную «Маша»? — Владимир усмехается, и у Вари по спине и плечам бежит холодок. — Как вас, Мария, по батюшке?
— Ивановна, — бормочет Маша и незаметно, бочком, отступает на кухню.
— Видишь? — Владимир поворачивается к Варе. — Почему же ты не зовешь ее Марией Ивановной? Или, напротив, отчего ей не обращаться к тебе как к «Варе»? Хмуришься? Я отвечу: потому что ты в прошлом живешь, Варя. И окружение твое — тоже. А есть другие, они в будущем живут, завтрашним днем. У вас — царь, генералы, вазы китайские. У них — Ленин, герои без погон и земля. Вы на разных языках говорите, вот в чем беда.
Варя поднимается со стула и становится напротив него. Хрупкая и бледная, она походит на стебель камыша с маленькой темной головкой.
— Ты, стало быть, завтрашний человек?
— Я считаю, что нам всем нужно прекратить деление и стать новыми людьми. Совершенно новыми. Каждому из нас. И мне, и тебе, и Марии, и Березину. Вычеркнуть прошлое, выкинуть все до последнего гвоздя. Только для этого нужно принести жертву, Варя. Ты вроде бы делаешь шажок к будущему — Машины юбки носишь, а я — погоны сорвал.
Страница 3 из 8
