Белая улыбка, красный смех

Жертва нужна.

Варя прижимает ладони к пылающим щекам. Не такой должна была быть встреча. А другой и быть не может.

— Не хочу никаких жертв, — громко говорит она. — Нет никаких новых людей, Володя. Ты сам себя обманываешь. Думаешь, этот твой новый человек — какой-то исключительный? Всего лишь революционер с окровавленными руками. Что в этом нового? Я не хочу завтра, я не хочу вчера. Я хочу, чтобы сейчас, в эту самую минуту, как я себя осознаю, я была счастлива. Но счастья нет.

Владимир молча смотрит на нее — и вдруг сникает, как затушенная выдохом спичка.

— Варюша, ты прости меня. Я тебе потом объясню. Два года не виделись — а я все о другом, не о нас. Мысли у меня путаются, понимаешь? Одна каша в голове. Черт знает, что вокруг творится! Ты и не знаешь, наверное, все здесь сидишь. Но я тебе клянусь — на фронте, посреди этой грязи, крови, смерти, вони — только о тебе думал. Думал, как же выжить посреди этого хаоса, как к тебе вернуться.

Варя робко и недоверчиво улыбается, глядя на него с трепетом. Ей всего девятнадцать, и юное сердце просит любви, какими бы темными не были времена вокруг.

— Правда?

Он кивает и осторожно касается ладонью ее лица. Варя прикрывает глаза — и ей кажется, что не ушли эти года, что скоро ей пришлют приглашение на рождественский бал, что родители тихо разговаривают в кабинете, что модистка придет с выкройками нового платья…

— Давай новыми людьми сделаемся, заново себя напишем. Все забудем, отпустим Машу, уедем в другой город, ты научишься делать чай и печь пироги, я буду на заводе работать, квартиру снимем крохотную, с печкой, сожжем все фотографии, все бумаги, выкинем все твои платья, купим новые, настоящие. Все, все, все новое купим. Заживем…

Варя широко распахивает глаза и смотрит на него, тяжело дыша.

— Заживем? — говорит она едва слышно и слабо улыбается. — Обвенчаемся? Володя…

— Венчаться! — он обнажает белые зубы, и из его красного горла вдруг вырывается жестокий смех. — Бога ведь нет, Варя. Отменили Бога. Теперь все дозволено, все можно — просто так.

Варя инстинктивно пятится к дверям спальни, хватаясь пальцами за пуговицы блузы. Реальность, от которой она так долго пряталась и у себя, и у Паши, ядом просачивается в ее вены. Не отгородиться.

— Я не могу, — шепчет она и отчаянно трясет головой. — Не могу.

Владимир умоляюще смотрит на нее, маленькую и хрупкую девушку с чистыми глазами, полными еще живых мечтаний и надежд.

— Я тоже мечусь, я тоже не могу, Варенька. Мы оба застряли, чувствуешь? Нужно, нужно шагать! Нельзя в наше время любить китайские вазы, понимаешь? Ты можешь отступать назад, далеко-далеко, устроить там свою империю, которой нет, повесить фотографии и поклеить обои в цветочек — но здесь все так же будут летать грязные листовки и отбивать шаг безжалостные солдатские сапоги. Революция растет и крепнет — мы ничего не можем изменить.

Варя, побледнев, спрашивает едва слышно:

— Ты хочешь, чтобы я стала большевичкой?

— Разумеется, нет, — Володя обнимает ее за плечи. — Я тебе предлагаю новым человеком стать, на котором не висят ярлыки. Не большевик и не доброволец. Сам за себя живущий. Полезный. Пойми, я с разными людьми в окопах лежал и вшей давил. Никто из них не уступит другому. Выбирать — бесполезно, нужно просто стараться выжить. Как-нибудь перетерпеть, пережить — все пройдем. Только это я тебе и предлагаю, понимаешь? Я знаю, что Березин зовет тебя с собой. Не езди. Погибнешь ты там.

Варя устало проводит рукой по лицу. Мысли кружатся внутри головы, как листья в листопад. Паша действительно зовет ее с собой, и она уже было решилась — но теперь снова не знает, как быть. Остаться с Володей? Ради еды придется идти и работать — а там издеваться будут, барыней называть, унижать или… Варя почти заставила себя забыть, как рыдала мать Нины, одной из курсисток, когда бездыханное тело ее дочери кинули ей под окна…

Варя закрывает лицо руками. Как хорошо не знать! Как блаженно не помнить!

— Отдыхай, ты совсем не в себе, а от меня только хуже сейчас, — Володя берет со стола листок серой бумаги, нервно рвет его пополам и красивым ровным почерком что-то пишет. — Это мой адрес. Я буду тебя ждать. Сюда приходить опасно — для нас обоих.

Варя запирает за ним дверь и остается стоять в прихожей с зажатым в кулачке обрывком бумаги.

Отчаявшаяся

В синей Машиной юбке и бумазейной блузке, спрятанной под пальто, Варя упрямо шагает по голодным улицам. С безлюдного Каменноостровского она выходит на Троицкий мост и с опаской идет мимо поникших и потускневших дворцов. Изредка проезжает грузовик, проходит закутанный в платки прохожий, и вдалеке, у Мраморного дворца, зло и напористо марширует колонна солдат.

— Левой! Левой! — обрывки криков доносятся и до Вари, и она поспешно ускоряет шаг.