Фандом: Ориджиналы. Декабрь — окаянный месяц. Промозглый, пронизывающий, отнимающий надежду. Из всех месяцев года Варя больше всего ненавидит декабрь. Месяц темноты и безвременья.
Добавить в моё избранное
28 мин, 4 сек 366
На другой стороне покрывшейся льдом Фонтанки живет человек, которого она когда-то любила.
Падают редкие снежинки — на неубранные, полные мусора улицы.
Варя останавливается, вжимая голову в плечи, и дует на замерзшие в тонких перчатках руки. Любила? Или — любит? Зачем она идет к нему, если — нет? Просто потому, что больше идти не к кому? Все так смешалось, что чувств не разобрать. В одно мгновение кажется — умру за него! В другое — равнодушие и усталость…
Она оставалась в Петрограде не из-за курсов. Варя — ждала. Но вместо Володи — смешливого, задиристого, чуткого Володи, который читал ей стихи ночью на даче — вернулся совершенно иной человек. С грубыми мозолистыми руками.
И Варя сразу спрашивает себя, касаясь холодных перил — а разве она не изменилась? Разве есть в этом городе, во всей огромной России человек, который остался прежним с прошлой весны, с начала войны?
Нет.
Тогда — как она может судить его, если сама стала другой? Где та Варя в белой шляпке и вышитом бисером платье, беззаботно смеющаяся над шутками друзей? Или та Варя, сидящая у распахнутого окна, за которым темно-темно и нестерпимо пахнет жасмином, а прислуга на кухне поет народные песни? И где то щемящее чувство счастье в груди?
Утонуло в Невской воде.
Тогда — какой смысл мыться, чистить ботинки, стирать белье и одежду, беречь себя — если все они, все до единого — захлебываются в грязи? Прячутся, врут, воруют, спекулируют, лгут. Все, все происходит за спинами. Получается, Варя уже, нехотя, не осознавая сама, сделалась омерзительно новым человеком.
— Эй, красотка! Куда идешь? — тучный мужчина в тулупе окликает ее с другого конца моста, и Варя бежит, задыхаясь от сырого воздуха. — Эй!
Дверь парадной оказывается распахнута. Варя испуганно взбегает на второй этаж и изо всех сил барабанит кулачком по двери. Она не помнит, есть ли в ее револьвере пули.
Владимир ничего не говорит, только отступает внутрь и впускает Варю в полутемную прихожую.
— Как у тебя зябко, — произносит она невольно, снимая пальто, и проходит в одну-единственную комнатенку с желтыми полосатыми обоями и едва теплой буржуйкой.
— Это сейчас неважно, — отвечает он равнодушно, наблюдая за ней. — Самое главное, что ты все-таки пришла.
Варя медленно оборачивается к нему и молча стаскивает перчатки. Губы у нее крупно дрожат, и пальцы отвечают мелкой дрожью.
— Разве ты не понимаешь, Володя? Я тебя ждала. Все эти мучительные дни — ждала. И теперь… Я все пытаюсь понять, что с тобой случилось, что такое этот новый человек. Может быть, я тоже хочу им стать, потому что я не понимаю, кто я. Потерялась, наверное.
Владимир быстро подходит к ней и нежно берет ее лицо в горячие сильные ладони.
— Милая, родная моя, я верю, что мы станем другими, станем лучше… Я люблю тебя, слышишь? Варя, как же я мечтал прижаться губами к твоей шее, плечам — таким хрупким и нежным…
Варя застывает, прирастает к крашеным половицам, на которых стоит. Пальцы Володи настойчиво расстегивают пуговицы ее блузки. Бешено стучит кровь в висках, и руки холодеют, но сладко, сладко замирает сердце и так хочется закрыть глаза и забыться… Горячие губы Володи и прерывистое, нервное дыхание его обжигает кожу шеи, плеч, спускаются вниз, касаясь груди.
Варе кажется, что она прикрывает глаза с каким-то облегчением, что вот — сейчас, и все! Назад дороги нет! Отдаться, отпустить, позволить себе блаженство…
Но на самом деле изо всех сил зажмуривается, и вдруг поцелуи прекращаются.
Остается зябкая тишина.
— Не могу, Варя, ты словно неживая, мраморная, — Владимир отстраняется, кусая губы, и отходит к окну. — Я теперь понимаю. Я тебе тоже чужим кажусь, как и ты мне. Человек человеку волк, выходит. Особенно сейчас.
— Я пыталась остаться прежней, чтобы ты узнал меня, когда вернешься, — Варя садится на низенький потертый диван и обводит комнату растерянным взглядом. — Но я вижу, что происходит в городе — пусть и сквозь пыльный тюль. Россия режет себя надвое. Есть те, кому дорога потерянная империя, и те, кто хочет на ее пепелище построить безликие серые бараки с намалеванной красной звездой.
Владимир раздраженно закладывает руки за спину.
— А новый человек, Варя — он другой. Между белыми лицами офицеров и красными от пота солдатами и мужиками. Он существо посередине, понимаешь? Берущее лучшее от двух слоев и учитывающее ошибки прошлого и настоящего.
— Нейтральный? Враг народа, — Варя усмехается и незаметно застегивает блузку. — Ты уж определись.
— У Чернышевского, помнишь? Разумный эгоист, — Владимир выжидающе смотрит на нее, прося реакции. — Другими словами, приспособленец.
Маленькие часы на пыльном комоде нежно бьют пять.
— Так вот почему улыбка у тебя белая, а смех — красный, — Варя презрительно морщится, резко поднимаясь с дивана.
Падают редкие снежинки — на неубранные, полные мусора улицы.
Варя останавливается, вжимая голову в плечи, и дует на замерзшие в тонких перчатках руки. Любила? Или — любит? Зачем она идет к нему, если — нет? Просто потому, что больше идти не к кому? Все так смешалось, что чувств не разобрать. В одно мгновение кажется — умру за него! В другое — равнодушие и усталость…
Она оставалась в Петрограде не из-за курсов. Варя — ждала. Но вместо Володи — смешливого, задиристого, чуткого Володи, который читал ей стихи ночью на даче — вернулся совершенно иной человек. С грубыми мозолистыми руками.
И Варя сразу спрашивает себя, касаясь холодных перил — а разве она не изменилась? Разве есть в этом городе, во всей огромной России человек, который остался прежним с прошлой весны, с начала войны?
Нет.
Тогда — как она может судить его, если сама стала другой? Где та Варя в белой шляпке и вышитом бисером платье, беззаботно смеющаяся над шутками друзей? Или та Варя, сидящая у распахнутого окна, за которым темно-темно и нестерпимо пахнет жасмином, а прислуга на кухне поет народные песни? И где то щемящее чувство счастье в груди?
Утонуло в Невской воде.
Тогда — какой смысл мыться, чистить ботинки, стирать белье и одежду, беречь себя — если все они, все до единого — захлебываются в грязи? Прячутся, врут, воруют, спекулируют, лгут. Все, все происходит за спинами. Получается, Варя уже, нехотя, не осознавая сама, сделалась омерзительно новым человеком.
— Эй, красотка! Куда идешь? — тучный мужчина в тулупе окликает ее с другого конца моста, и Варя бежит, задыхаясь от сырого воздуха. — Эй!
Дверь парадной оказывается распахнута. Варя испуганно взбегает на второй этаж и изо всех сил барабанит кулачком по двери. Она не помнит, есть ли в ее револьвере пули.
Владимир ничего не говорит, только отступает внутрь и впускает Варю в полутемную прихожую.
— Как у тебя зябко, — произносит она невольно, снимая пальто, и проходит в одну-единственную комнатенку с желтыми полосатыми обоями и едва теплой буржуйкой.
— Это сейчас неважно, — отвечает он равнодушно, наблюдая за ней. — Самое главное, что ты все-таки пришла.
Варя медленно оборачивается к нему и молча стаскивает перчатки. Губы у нее крупно дрожат, и пальцы отвечают мелкой дрожью.
— Разве ты не понимаешь, Володя? Я тебя ждала. Все эти мучительные дни — ждала. И теперь… Я все пытаюсь понять, что с тобой случилось, что такое этот новый человек. Может быть, я тоже хочу им стать, потому что я не понимаю, кто я. Потерялась, наверное.
Владимир быстро подходит к ней и нежно берет ее лицо в горячие сильные ладони.
— Милая, родная моя, я верю, что мы станем другими, станем лучше… Я люблю тебя, слышишь? Варя, как же я мечтал прижаться губами к твоей шее, плечам — таким хрупким и нежным…
Варя застывает, прирастает к крашеным половицам, на которых стоит. Пальцы Володи настойчиво расстегивают пуговицы ее блузки. Бешено стучит кровь в висках, и руки холодеют, но сладко, сладко замирает сердце и так хочется закрыть глаза и забыться… Горячие губы Володи и прерывистое, нервное дыхание его обжигает кожу шеи, плеч, спускаются вниз, касаясь груди.
Варе кажется, что она прикрывает глаза с каким-то облегчением, что вот — сейчас, и все! Назад дороги нет! Отдаться, отпустить, позволить себе блаженство…
Но на самом деле изо всех сил зажмуривается, и вдруг поцелуи прекращаются.
Остается зябкая тишина.
— Не могу, Варя, ты словно неживая, мраморная, — Владимир отстраняется, кусая губы, и отходит к окну. — Я теперь понимаю. Я тебе тоже чужим кажусь, как и ты мне. Человек человеку волк, выходит. Особенно сейчас.
— Я пыталась остаться прежней, чтобы ты узнал меня, когда вернешься, — Варя садится на низенький потертый диван и обводит комнату растерянным взглядом. — Но я вижу, что происходит в городе — пусть и сквозь пыльный тюль. Россия режет себя надвое. Есть те, кому дорога потерянная империя, и те, кто хочет на ее пепелище построить безликие серые бараки с намалеванной красной звездой.
Владимир раздраженно закладывает руки за спину.
— А новый человек, Варя — он другой. Между белыми лицами офицеров и красными от пота солдатами и мужиками. Он существо посередине, понимаешь? Берущее лучшее от двух слоев и учитывающее ошибки прошлого и настоящего.
— Нейтральный? Враг народа, — Варя усмехается и незаметно застегивает блузку. — Ты уж определись.
— У Чернышевского, помнишь? Разумный эгоист, — Владимир выжидающе смотрит на нее, прося реакции. — Другими словами, приспособленец.
Маленькие часы на пыльном комоде нежно бьют пять.
— Так вот почему улыбка у тебя белая, а смех — красный, — Варя презрительно морщится, резко поднимаясь с дивана.
Страница 5 из 8
