Фандом: Ориджиналы. Декабрь — окаянный месяц. Промозглый, пронизывающий, отнимающий надежду. Из всех месяцев года Варя больше всего ненавидит декабрь. Месяц темноты и безвременья.
Добавить в моё избранное
28 мин, 4 сек 367
— Гадость какая. И этим, и другим, значит, руки лизать будешь.
— Разве ты не делаешь то же самое? — кричит он ей в ее худую спину, и бледная, с выступающими венами рука Вари замирает на дверной ручке. — В квартире пятикомнатной живешь да прислугу имеешь, а как на улицу носик показать надо — так юбки горничной да блузки бумазейные надеваешь. А все почему? Жить хочешь, Варя! Жить — это в твоей голове основная мысль бьется, понимаешь? Нет ничего: ни Бога, ни закона, ни смерти — выдумали мы это все, чтобы жилось радостнее и легче. Я люблю тебя — разве ты не жена мне тогда? Ты ведь за этим пришла. За новым. За мной. Для меня.
Пальцы Вари снова дрожат, и худые плечи робко приподнимаются.
— Можно в Англию уехать, к моим родителям, — говорит она нетвердым голосом и во все глаза смотрит на него, обернувшись. — Поедем вместе.
Владимир обхватывает голову руками.
— Опять бежать, опять назад! Нет, Варя, я для себя жить буду. Набегался от смертей. Сметен старый мир, затоптан сапогами. Чтобы не попасть под подошвы — нужно шагать вместе с ними и между них. Шагай со мной.
Она неуверенно переминается с пятки на носок и до безумия хочет прижать эту опущенную голову Володи к своей груди.
— Я не умею лицемерить, — Варя делает к нему шаг, поднимает бледное нежное лицо с синими глазами. — Ты видел, сколько в них серости и грязи? В этих людях на улицах? Только и говорят, что убьем, изуродуем, поиздеваемся над теми, кто кажется им предателями. Что я им сделала? Именно я? Всего лишь родилась такой, какая есть. А ведь сколько среди них тех, кто ничего не хочет — только делить! Только чужое забрать! Сотни, тысячи… Я чувствую себя чужестранкой в родной стране. Крысой, которой везде подкладывают яд.
— Крысой… — Владимир задумчиво повторяет, и в голосе слышится боль и стыд. — Варя, поедем со мной. Послезавтра поезд, в Екатеринбург. Никто не будет нас там знать, никто не донесет. Там красиво, леса и поля… Я научу, что нужно говорить.
Варя приподнимает плечи.
— Что же я буду там делать? Я кажусь себе ужасно бесполезной. Я кукла или цветок. Для чего живу — непонятно.
— В новой России очень даже понятно, — замечает он оживленно. — Две руки! Рот! Головка, полная знаний. Ты можешь быть кем угодно теперь — не только украшением гостиной.
Варя с сомнением качает головой.
— Мне пора, — говорит она тихо и подходит к дверям. — Ты прости, что так неловко все, Володя. Я думала, я смогу. Но это слишком тяжело — вот так взять и сбросить кожу. Я буду думать, я буду представлять себя в Екатеринбурге, буду представлять, что у меня такие же мозолистые руки. Воображу себя новой — нужной. И рядом с тобой. В котором часу поезд?
Владимир холодно улыбается.
— В семь вечера. Я провожу.
Они идут молча сквозь разыгравшуюся метель. Варя идет чуть впереди и иногда оглядывается, пятясь и пытаясь через рой снежинок разглядеть выражение Володиных глаз. Он курит, нервно оглядываясь по сторонам. В болезненном свете фонаря он кажется Варе усталым и старым, семидесятилетним стариком.
Под хруст умирающих снежинок они заворачивают к дому и останавливаются. Снег продолжает густо падать, и на ресницах у Вари дрожат крошечные капли.
— Послезавтра на вокзале, — произносит Владимир тихо. — Не опоздай. Надень Машины вещи. Лишнего не бери — отнимут.
Варя кивает, смотря на его крепкую фигуру, и острое, жгучее чувство, что Владимир ее не любит, на мгновение захлестывает с головой. Она медленно расправляет плечи.
— Я не опаздываю, — отвечает она и заходит в парадную, запретив себе оглядываться.
Может, это и правильно. Оставить растерзанный Петроград, уехать к чужим лицам, стать другой, погрузиться в жизнь. Да вот дадут ли? Читать да писать умеет — уже подозрительно, а лицо, наверное, хоть и не красиво, но породисто. Убьют… Но и к родителям бежать уже тоже поздно — на всех границах проверяют десятки раз…
Маша встречает ее в верхней одежде и с узелком в руках. На столе стынет чай и красиво — ужасно красиво выложено в вазочке последнее печенье. Варя хмурится и не знает, что сказать и что спросить.
— Ухожу я, — тянет Маша глухо, пряча глаза. — И вам уезжать надо, Варвара Алексеевна.
— Куда же ты уходишь? — Варя теряется и едва сдерживает рвущиеся слезы. — Как же я одна останусь?
Маша неуклюже и искренне улыбается. Варя вдруг явственно ощущает пропасть между ними — пропасть, углубленную веками, непреодолимую и страшную.
— Меня замуж позвали. Илья Андреич с завода. А их переводят куда-то. Война ведь начинается, Варвара Алексеевна, и мы с вами по разные стороны будем. Уезжайте вы, Бог вас храни.
Варя лихорадочно кидается к буфету и достается из нижнего ящичка деньги. Потом так же лихорадочно сует их в широкие Машины карманы.
— Да вы зачем, барышня, — та смущается и мотает головой.
— Разве ты не делаешь то же самое? — кричит он ей в ее худую спину, и бледная, с выступающими венами рука Вари замирает на дверной ручке. — В квартире пятикомнатной живешь да прислугу имеешь, а как на улицу носик показать надо — так юбки горничной да блузки бумазейные надеваешь. А все почему? Жить хочешь, Варя! Жить — это в твоей голове основная мысль бьется, понимаешь? Нет ничего: ни Бога, ни закона, ни смерти — выдумали мы это все, чтобы жилось радостнее и легче. Я люблю тебя — разве ты не жена мне тогда? Ты ведь за этим пришла. За новым. За мной. Для меня.
Пальцы Вари снова дрожат, и худые плечи робко приподнимаются.
— Можно в Англию уехать, к моим родителям, — говорит она нетвердым голосом и во все глаза смотрит на него, обернувшись. — Поедем вместе.
Владимир обхватывает голову руками.
— Опять бежать, опять назад! Нет, Варя, я для себя жить буду. Набегался от смертей. Сметен старый мир, затоптан сапогами. Чтобы не попасть под подошвы — нужно шагать вместе с ними и между них. Шагай со мной.
Она неуверенно переминается с пятки на носок и до безумия хочет прижать эту опущенную голову Володи к своей груди.
— Я не умею лицемерить, — Варя делает к нему шаг, поднимает бледное нежное лицо с синими глазами. — Ты видел, сколько в них серости и грязи? В этих людях на улицах? Только и говорят, что убьем, изуродуем, поиздеваемся над теми, кто кажется им предателями. Что я им сделала? Именно я? Всего лишь родилась такой, какая есть. А ведь сколько среди них тех, кто ничего не хочет — только делить! Только чужое забрать! Сотни, тысячи… Я чувствую себя чужестранкой в родной стране. Крысой, которой везде подкладывают яд.
— Крысой… — Владимир задумчиво повторяет, и в голосе слышится боль и стыд. — Варя, поедем со мной. Послезавтра поезд, в Екатеринбург. Никто не будет нас там знать, никто не донесет. Там красиво, леса и поля… Я научу, что нужно говорить.
Варя приподнимает плечи.
— Что же я буду там делать? Я кажусь себе ужасно бесполезной. Я кукла или цветок. Для чего живу — непонятно.
— В новой России очень даже понятно, — замечает он оживленно. — Две руки! Рот! Головка, полная знаний. Ты можешь быть кем угодно теперь — не только украшением гостиной.
Варя с сомнением качает головой.
— Мне пора, — говорит она тихо и подходит к дверям. — Ты прости, что так неловко все, Володя. Я думала, я смогу. Но это слишком тяжело — вот так взять и сбросить кожу. Я буду думать, я буду представлять себя в Екатеринбурге, буду представлять, что у меня такие же мозолистые руки. Воображу себя новой — нужной. И рядом с тобой. В котором часу поезд?
Владимир холодно улыбается.
— В семь вечера. Я провожу.
Они идут молча сквозь разыгравшуюся метель. Варя идет чуть впереди и иногда оглядывается, пятясь и пытаясь через рой снежинок разглядеть выражение Володиных глаз. Он курит, нервно оглядываясь по сторонам. В болезненном свете фонаря он кажется Варе усталым и старым, семидесятилетним стариком.
Под хруст умирающих снежинок они заворачивают к дому и останавливаются. Снег продолжает густо падать, и на ресницах у Вари дрожат крошечные капли.
— Послезавтра на вокзале, — произносит Владимир тихо. — Не опоздай. Надень Машины вещи. Лишнего не бери — отнимут.
Варя кивает, смотря на его крепкую фигуру, и острое, жгучее чувство, что Владимир ее не любит, на мгновение захлестывает с головой. Она медленно расправляет плечи.
— Я не опаздываю, — отвечает она и заходит в парадную, запретив себе оглядываться.
Может, это и правильно. Оставить растерзанный Петроград, уехать к чужим лицам, стать другой, погрузиться в жизнь. Да вот дадут ли? Читать да писать умеет — уже подозрительно, а лицо, наверное, хоть и не красиво, но породисто. Убьют… Но и к родителям бежать уже тоже поздно — на всех границах проверяют десятки раз…
Маша встречает ее в верхней одежде и с узелком в руках. На столе стынет чай и красиво — ужасно красиво выложено в вазочке последнее печенье. Варя хмурится и не знает, что сказать и что спросить.
— Ухожу я, — тянет Маша глухо, пряча глаза. — И вам уезжать надо, Варвара Алексеевна.
— Куда же ты уходишь? — Варя теряется и едва сдерживает рвущиеся слезы. — Как же я одна останусь?
Маша неуклюже и искренне улыбается. Варя вдруг явственно ощущает пропасть между ними — пропасть, углубленную веками, непреодолимую и страшную.
— Меня замуж позвали. Илья Андреич с завода. А их переводят куда-то. Война ведь начинается, Варвара Алексеевна, и мы с вами по разные стороны будем. Уезжайте вы, Бог вас храни.
Варя лихорадочно кидается к буфету и достается из нижнего ящичка деньги. Потом так же лихорадочно сует их в широкие Машины карманы.
— Да вы зачем, барышня, — та смущается и мотает головой.
Страница 6 из 8
