Фандом: Pandora Hearts. Может, кому-то покажется такое Рождество скучным или неправильным. Это всё неважно. Главное, что только так исполняются рождественские желания.
Добавить в моё избранное
11 мин, 8 сек 186
Утром накануне Рождества Элиот куда-то уходит. Я просыпаюсь, потому что он слишком громко топчется в коридоре, натягивая тугие зимние ботинки. На часах двенадцать, но когда мы легли, было уже восемь, поэтому глаза у меня открываются едва-едва, а тело прилипает к кровати, тяжёлое и неповоротливое.
Думаю, наверное, за подарком пошёл. Понятно, как он так рано встаёт на учёбу, но в праздник, после бессонной ночи… Топот прекращается, друг о друга звенят ключи. Я бормочу вполголоса что-то вроде «как ты, блин, это делаешь», а в ответ слышу звонкое «Спи крепко, скоро вернусь!» — и, слушая поворот замка сначала с одной стороны, а потом с другой, думаю, действительно, как же он, блин, это делает. И, главное, как он меня услышал. Потом засыпаю.
Элиот возвращается не скоро.
В четыре часа я всё-таки неохотно просыпаюсь, умываюсь, перевязываю ленточки на подарочной упаковке. Мне кажется, всё это украшательство совершенно лишнее, но Элиот говорит, что без него теряется дух Рождества, поэтому мы уже несколько лет следуем негласному договору: я дарю ему красивые обёрнутые подарки, а он мне суровые пыльные коробки и мятые пакеты из магазинов. Я могу, конечно, что угодно сейчас придумывать, но на самом деле у меня от этого щемит сердце, слишком уж мило получается. Ещё свитеры эти дурацкие с оленями и снежинками…
Как раз когда я с трудом натягиваю на себя свитер, Элиот стучит в дверь. Я точно знаю, что это Элиот, определяю по стуку — это неизбежно случается со всеми, кто слишком долго живёт вместе.
Он стоит на пороге, задыхается, дышит тяжело-тяжело, и едва-едва держит двумя руками ёлку. Не очень большую, но самую настоящую, живую ёлку. В нос бьёт резкий запах хвои. Я вырываю дерево из цепких лап своего иногда необычайно тупого кота и пропускаю его в квартиру. Крик придерживаю на потом, нужно сначала убедиться, что он себя не убил ненароком, пока за ёлкой катался.
После инцидента с Шалтаем-Болтаем Элиоту удалили часть правого лёгкого, и он ещё не до конца восстановился, но, конечно, до сих пор считает себя двужильным и иногда выкидывает вот такие финты с совершенно лишними нагрузками. Я тихо радуюсь, что он хотя бы перестал курить. И сам уже почти не курю, а если и срываюсь, то не дома, дома теперь нельзя.
Пока мы тащим ёлку в гостиную, весь крик из меня куда-то улетучивается. Элиот многозначительно играет бровями и притворяется, что дыхание уже выровнялось, хотя я вижу, что это не совсем так. О его организме я теперь знаю очень много. Не в последнюю очередь из чувства вины, но в этом, пожалуй, лучше даже самому себе не признаваться.
Ёлка маленькая, по крайней мере она не занимает всю гостиную целиком, и у нас даже получается установить её в центре. Ещё она вонючая. Пара иголок падает на свитер и цепляется за шерсть. Дурацкие свитера, пахнущие хвоей, это романтично? Наверное.
Элиот довольно отряхивает руки и уходит убирать с прохода кое-как сброшенные ботинки и снимать куртку. Медленно следую за ним. Смотрю осуждающе.
— Хватит ворчать, Рождество же. С ёлкой наконец-то, как настоящие люди.
— Ну, судя по тенденциям, скоро останется только один настоящий человек. А я ещё даже ничего не сказал.
Элиот пожимает плечами. У него хорошее настроение. Остаётся только вздохнуть и забыть. Знает он все риски, знает, только внимания не обращает. Обычно-то он серьёзный, но вот в такие дни… Что ж его, к батарее привязать? Не так уж плохо, кстати.
— Во что ты её хоть наряжать будешь?
— А! — многозначительно говорит Элиот и возвращается к только что повешенной куртке. Из пухлых бездонных карманов медленно появляется несколько чёртовых метров очень мятой и очень пушистой мишуры и одна маленькая звёздочка для верхушки дерева.
— На первый раз хватит, — клятвенно заверяет Элиот, и мне остаётся только согласиться.
Ближе к ночи я окончательно просыпаюсь и успокаиваюсь. Элиот под симфонию ругательств и клятвенных обещаний не перенапрягаться уходит в ближайший магазинчик и очень скоро возвращается с гирляндой, той самой, из кучи разноцветных мигающих лампочек. Мы накручиваем её на нашу маленькую-немаленькую ёлку, я разогреваю глинтвейн, Элиот переодевается в дурацкий рождественский свитер. Мы стелим на полу перед ёлкой плед, потому что у нас нет ковра, ставим стаканы на пол, садимся смотреть на мигающие огоньки вместо телевизора и разговаривать обо всём.
Кто-то скажет, что это не самое весёлое Рождество. Может, нужно было бы позвать друзей или наведаться к родственникам. Включить музыку, вместо телевизора залезть в интернет и посмотреть рождественскую комедию или хотя бы сериал. Не знаю, как ещё люди обычно празднуют Рождество, но во всяком случае нам не подходит ничего из этого. Я осознаю это острее всего на свете, когда Элиот привычно кладёт голову мне на плечо и умиротворённо вздыхает.
Для нас с ним, уставших от ярких залов и пышных столов дома Найтрей, в Рождество весь мир замирает, и мы ненадолго отдыхаем от жизни.
Думаю, наверное, за подарком пошёл. Понятно, как он так рано встаёт на учёбу, но в праздник, после бессонной ночи… Топот прекращается, друг о друга звенят ключи. Я бормочу вполголоса что-то вроде «как ты, блин, это делаешь», а в ответ слышу звонкое «Спи крепко, скоро вернусь!» — и, слушая поворот замка сначала с одной стороны, а потом с другой, думаю, действительно, как же он, блин, это делает. И, главное, как он меня услышал. Потом засыпаю.
Элиот возвращается не скоро.
В четыре часа я всё-таки неохотно просыпаюсь, умываюсь, перевязываю ленточки на подарочной упаковке. Мне кажется, всё это украшательство совершенно лишнее, но Элиот говорит, что без него теряется дух Рождества, поэтому мы уже несколько лет следуем негласному договору: я дарю ему красивые обёрнутые подарки, а он мне суровые пыльные коробки и мятые пакеты из магазинов. Я могу, конечно, что угодно сейчас придумывать, но на самом деле у меня от этого щемит сердце, слишком уж мило получается. Ещё свитеры эти дурацкие с оленями и снежинками…
Как раз когда я с трудом натягиваю на себя свитер, Элиот стучит в дверь. Я точно знаю, что это Элиот, определяю по стуку — это неизбежно случается со всеми, кто слишком долго живёт вместе.
Он стоит на пороге, задыхается, дышит тяжело-тяжело, и едва-едва держит двумя руками ёлку. Не очень большую, но самую настоящую, живую ёлку. В нос бьёт резкий запах хвои. Я вырываю дерево из цепких лап своего иногда необычайно тупого кота и пропускаю его в квартиру. Крик придерживаю на потом, нужно сначала убедиться, что он себя не убил ненароком, пока за ёлкой катался.
После инцидента с Шалтаем-Болтаем Элиоту удалили часть правого лёгкого, и он ещё не до конца восстановился, но, конечно, до сих пор считает себя двужильным и иногда выкидывает вот такие финты с совершенно лишними нагрузками. Я тихо радуюсь, что он хотя бы перестал курить. И сам уже почти не курю, а если и срываюсь, то не дома, дома теперь нельзя.
Пока мы тащим ёлку в гостиную, весь крик из меня куда-то улетучивается. Элиот многозначительно играет бровями и притворяется, что дыхание уже выровнялось, хотя я вижу, что это не совсем так. О его организме я теперь знаю очень много. Не в последнюю очередь из чувства вины, но в этом, пожалуй, лучше даже самому себе не признаваться.
Ёлка маленькая, по крайней мере она не занимает всю гостиную целиком, и у нас даже получается установить её в центре. Ещё она вонючая. Пара иголок падает на свитер и цепляется за шерсть. Дурацкие свитера, пахнущие хвоей, это романтично? Наверное.
Элиот довольно отряхивает руки и уходит убирать с прохода кое-как сброшенные ботинки и снимать куртку. Медленно следую за ним. Смотрю осуждающе.
— Хватит ворчать, Рождество же. С ёлкой наконец-то, как настоящие люди.
— Ну, судя по тенденциям, скоро останется только один настоящий человек. А я ещё даже ничего не сказал.
Элиот пожимает плечами. У него хорошее настроение. Остаётся только вздохнуть и забыть. Знает он все риски, знает, только внимания не обращает. Обычно-то он серьёзный, но вот в такие дни… Что ж его, к батарее привязать? Не так уж плохо, кстати.
— Во что ты её хоть наряжать будешь?
— А! — многозначительно говорит Элиот и возвращается к только что повешенной куртке. Из пухлых бездонных карманов медленно появляется несколько чёртовых метров очень мятой и очень пушистой мишуры и одна маленькая звёздочка для верхушки дерева.
— На первый раз хватит, — клятвенно заверяет Элиот, и мне остаётся только согласиться.
Ближе к ночи я окончательно просыпаюсь и успокаиваюсь. Элиот под симфонию ругательств и клятвенных обещаний не перенапрягаться уходит в ближайший магазинчик и очень скоро возвращается с гирляндой, той самой, из кучи разноцветных мигающих лампочек. Мы накручиваем её на нашу маленькую-немаленькую ёлку, я разогреваю глинтвейн, Элиот переодевается в дурацкий рождественский свитер. Мы стелим на полу перед ёлкой плед, потому что у нас нет ковра, ставим стаканы на пол, садимся смотреть на мигающие огоньки вместо телевизора и разговаривать обо всём.
Кто-то скажет, что это не самое весёлое Рождество. Может, нужно было бы позвать друзей или наведаться к родственникам. Включить музыку, вместо телевизора залезть в интернет и посмотреть рождественскую комедию или хотя бы сериал. Не знаю, как ещё люди обычно празднуют Рождество, но во всяком случае нам не подходит ничего из этого. Я осознаю это острее всего на свете, когда Элиот привычно кладёт голову мне на плечо и умиротворённо вздыхает.
Для нас с ним, уставших от ярких залов и пышных столов дома Найтрей, в Рождество весь мир замирает, и мы ненадолго отдыхаем от жизни.
Страница 1 из 3
