Семнадцать двадцать

В этом году отдых актуален как никогда, потому что в наступающем году нас ждёт что-то страшное и непонятное. Потому что Элиот потерял большую часть семьи и сам чуть не умер. Потому что мы узнали про Пандору, про Бездну, про альтернативные миры и про несколько поколений Гленов в моей голове. Потому что мы пока не знаем, как во всём этом жить.

Когда дыхание Элиота становится медленным и тихим, и я уже думаю, что он заснул, он вдруг открывает глаза и поднимает голову с моего плеча.

— Как думаешь, что сейчас делает тот Лео?

— Тот Лео?

Мне довольно странно думать о том, что где-то есть копия меня, жизнь которой сложилась… прямо скажем, намного хуже. Я ли это? Насколько мы похожи? Выдержит ли он всё это? А я бы выдержал? Я не уверен, что смог бы сейчас пережить, если бы Элиота не стало. Но тот, другой Лео, всё ещё живёт.

— Винсент говорил, ему всего семнадцать, — вспоминаю я, и представляю себя в семнадцать. Тогда мы с Элиотом ещё оба жили у Найтреев. Рождество казалось одновременно слишком шумным и одиноким, но ощущалось как большой семейный праздник. Все братья были живы и баловали Элиота. Кажется, ему это нравилось, но он никогда не говорил, с кем предпочитает проводить Рождество, а теперь уже поздно спрашивать. Думаю, если бы не он, я бы ненавидел этот праздник. Так себя чувствует тот, другой Лео, в семнадцать лет оставшись в полном одиночестве?

Элиот окончательно отстраняется и садится напротив, чтобы смотреть мне в глаза. Он выглядит грустным. Кто-то сказал бы, что это глупо, волноваться о том, что не здесь и не сейчас и, возможно, вообще не реально. К сожалению, мы оба знаем, что ничего более реального просто не придумаешь.

Часы пищат, возвещая полночь. Элиот прикрывает глаза и падает головой мне на грудь, и тяжело выдыхает. У него горячее дыхание.

— Если бы я мог, я бы хотел увидеть его. Может, знаешь, всего на один день. Просто чтобы он знал, что тот, другой я, может, и умер, но помнит его. Я точно знаю, что помнит.

Я упираюсь одной рукой в пол, чтобы не упасть, а другую кладу на голову Элиота, медленно перебирая пряди волос.

— Думаешь, ему станет легче? Узнать, что другой он здесь жив и счастлив, а он всё ещё там, один, мёртвый внутри.

Элиот тихо и грустно смеётся, и трётся о меня носом.

— Я знаю. Не могу спокойно спать, пока в каком-то мире есть Лео, с которым другой я даже не успел попрощаться. И я знаю тебя. Если он, это ты, то он найдёт силы в нас. Будет нелегко, но это же ты… Никого более упрямого в жизни не встречал.

Я прячу улыбку и с трудом борюсь с соблазном щёлкнуть его по затылку, чтобы не выдумывал. Кто из нас ещё самый упрямый… Но кое в чём он действительно прав. Я могу знать об Элиоте всё, но вряд ли кто-то знает меня лучше, чем он.

— Ты засыпаешь, — говорю, продолжая перебирать пряди его волос. Знаю, ему нравится, когда по голове идёт лёгкая щекотка.

— Да, — бурчит он мне в грудь, — ёлки выматывают. А ты недавно проснулся. И мы не испекли имбирное печенье.

— С тобой я снова усну. А печенье завтра испечём.

Элиот нехотя поднимается и открывает глаза, потягиваясь и зевая. Потом смотрит на меня прищуренными от усталости глазами.

— Ладно. Главное, про печенье не забудь. Не хватало ещё променять печенье на ёлку.

Встаю следом за ним, с трудом дотягиваюсь до его макушки, чтобы поправить волосы, которые сам же и растрепал, и улыбаюсь:

— С Рождеством, Элиот.

— С Рождеством, — эхом отзывается он, и мы идёт спать.

Элиот просыпается от навязчивого чувства тревоги. Комната ни на что не похожа: слишком широкая кровать, окна в пол, завешанные тюлем, подсвечники на прикроватных тумбах. Викторианский стиль. К чему-то такому местами тяготеет особняк Найтреев, всегда казавшийся Элиоту странным зданием, пахнущим стариной. Но даже особняк по сравнению с этой спальней выглядит более-менее современно.

Вторая половина кровати измята, простынь сбита, но холодная, словно ещё недавно тут вертелся кто-то другой, но не смог уснуть. На стуле висит вроде бы аккуратно сложенная, но небрежно брошенная одежда. Элиот смотрит на свой синий свитер с оленями и думает, как повезло, что он слишком устал, чтобы раздеться перед сном. Он встаёт.

Длинный, пустой и холодный коридор приводит его к лестнице. Лестница спускается в просторную гостиную, из которой льётся неровный пляшущий свет, как от живого пламени. Элиот замирает на последней ступеньке и бесшумно вздыхает, пытаясь собраться с мыслями.

Ему не страшно. Он уже знает, куда попал.

Это просто волнение бьётся кровью в висках, когда взгляд падает на фигуру мальчика… парня в белой ночнушке, жмущегося к камину. В гостиной нет ёлки и нет украшений. Пол холодный, а на толстом ковре в неверном свете от камина можно различить давным-давно засохшие пятна крови и подпалённые углы.