Фандом: Pandora Hearts. Может, кому-то покажется такое Рождество скучным или неправильным. Это всё неважно. Главное, что только так исполняются рождественские желания.
Добавить в моё избранное
11 мин, 8 сек 188
Парень со спутанной чёрной шевелюрой сидит на самом краю этого ковра и смотрит в огонь, и Элиот не видит его лица, но он знает. Знает, пытается поверить, это…
— Лео.
Такой же. Такой же настоящий. Такой же, каким был в семнадцать тот упрямый двадцатилетний придурок, ждущий сейчас Элиота в другом мире. Так же резко оборачивается, готовясь защищаться, так же удивляется, так же инстинктивно пытается закрыть лицо волосами. Только одна разница: этот Лео уже в шестнадцать отстриг чёлку и не носит очки. У Лео, которого знает Элиот, на это ушло на четыре года больше, и от понимания, через что прошла его младшая копия, становится трудно дышать.
— Элиот? — В голосе надежда и недоверие. Нелегко поверить, что вот этот вот взрослый человек перед тобой и кто-то родной, но ушедший из жизни навсегда — один и тот же Элиот. Только выросший. Только живой.
Элиот глубоко вдыхает в последний раз и идёт босиком по холодному полу, по толстому жёсткому ковру, по краю пропасти, чтобы через минуту обыденно приземлиться рядом с Лео, скрестив ноги, и потрепать его, шокированного, по чёрной спутанной шевелюре, и улыбнуться.
— Может, я и не совсем тот Элиот, которого ты ждал. Но, похоже, в этом году я — твой рождественский подарок.
И почему-то Лео всё понимает. Может, виноваты поколения Гленов, с детства шепчущие на ухо; может, глубокая рождественская ночь, которая кажется всего лишь сном; а может, это просто Лео такой. И здесь, и там, оба Лео — они из тех людей, что примут самую невозможную правду, теперь, после того, что им пришлось пережить. Потому что не совершают ту же ошибку дважды. А ещё потому, что это касается него, Элиота. К сожалению или к счастью…
Они встречаются взглядами и тут же, не сговариваясь, смотрят на огонь, с треском сжирающий дрова в камине. Лео украдкой щупает короткую, поредевшую чёлку, и Элиот не может сдержать тихого смешка. Он уже видел этот жест: так Лео раздражается, потому что не может закрыть лицо. Они действительно одинаковые.
— Я знаю, что ты не отсюда, — тихо произносит Лео, прекращая теребить волосы. — Но ты что-то знаешь о нём, да?
Элиот перестаёт улыбаться.
—Я горжусь им. Здесь, в этом мире, такие раны не лечат. Но он не стал ни на кого взваливать ответственность за свою смерть. Надеюсь, если мне придётся уйти, я сделаю то же самое. Пока что мне просто повезло. У нас… другая медицина. И ты был рядом — другой ты. Но вы, ребята, совсем одинаковые. Я знаю, ты бы сделал то же самое.
— Не сделал ведь.
Элиот отворачивается от огня и смотрит Лео в глаза. Его встречает решительный, уверенный, одинокий взгляд. Одинокий. Воздух застревает на вдохе, и Элиот рвано выдыхает. В нём просыпается что-то, этот воинственный дух из детства, который чуть-чуть затих, когда они с Лео поступили в университет. Готовность убеждать. Кажется, здешний Элиот никогда не лишался этого чувства. Как знать, может, он и в этом был прав?
— Думаешь, ты виноват? — слова срываются с языка, и почему-то в них сквозит вызов.
Лео вздрагивает. Его взгляд меняется, и кажется, что он видит перед собой кого-то другого. Элиот знает, кого. Знает, и не может остановиться. — Ты неправ. Ты спас его. Сначала от смерти. Потом просто тем, что был рядом. Думаешь, он винил тебя?
Лео открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может выдавить из себя ни слова. Элиот вспоминает, что на этом Лео висит слишком много ответственности, чтобы позволить себе расплакаться: он теперь настоящий Глен, он теперь принимает решения, он теперь один. Но для него, Элиота, он всё ещё просто Лео. Просто Лео, до которого так легко дотянуться, который почему-то впервые в жизни не язвит, а лишь застывает хрупкой фигурой.
— Не решай за него, — шепчет Элиот, — уж это он бы никогда не простил.
А потом поправляется:
— Нет, тебе бы он простил всё. Я точно знаю.
Он не знает, сколько времени проходит, пока они говорят, и как Лео оказывается в конце концов в его объятиях, и почему за окном так быстро светлеет. Он даже не уверен, что до конца остаётся собой во время этого разговора, и иногда говорит странные вещи, которые, кажется, понимает только этот Лео. Но когда солнце начинает виднеться даже в окне, а в камине гаснет последняя искра, он чувствует, что их время закончилось.
Лео медленно засыпает у него на коленях. Перед тем, как исчезнуть, Элиот успевает сказать только два слова.
— С Рождеством.
— Лео.
Такой же. Такой же настоящий. Такой же, каким был в семнадцать тот упрямый двадцатилетний придурок, ждущий сейчас Элиота в другом мире. Так же резко оборачивается, готовясь защищаться, так же удивляется, так же инстинктивно пытается закрыть лицо волосами. Только одна разница: этот Лео уже в шестнадцать отстриг чёлку и не носит очки. У Лео, которого знает Элиот, на это ушло на четыре года больше, и от понимания, через что прошла его младшая копия, становится трудно дышать.
— Элиот? — В голосе надежда и недоверие. Нелегко поверить, что вот этот вот взрослый человек перед тобой и кто-то родной, но ушедший из жизни навсегда — один и тот же Элиот. Только выросший. Только живой.
Элиот глубоко вдыхает в последний раз и идёт босиком по холодному полу, по толстому жёсткому ковру, по краю пропасти, чтобы через минуту обыденно приземлиться рядом с Лео, скрестив ноги, и потрепать его, шокированного, по чёрной спутанной шевелюре, и улыбнуться.
— Может, я и не совсем тот Элиот, которого ты ждал. Но, похоже, в этом году я — твой рождественский подарок.
И почему-то Лео всё понимает. Может, виноваты поколения Гленов, с детства шепчущие на ухо; может, глубокая рождественская ночь, которая кажется всего лишь сном; а может, это просто Лео такой. И здесь, и там, оба Лео — они из тех людей, что примут самую невозможную правду, теперь, после того, что им пришлось пережить. Потому что не совершают ту же ошибку дважды. А ещё потому, что это касается него, Элиота. К сожалению или к счастью…
Они встречаются взглядами и тут же, не сговариваясь, смотрят на огонь, с треском сжирающий дрова в камине. Лео украдкой щупает короткую, поредевшую чёлку, и Элиот не может сдержать тихого смешка. Он уже видел этот жест: так Лео раздражается, потому что не может закрыть лицо. Они действительно одинаковые.
— Я знаю, что ты не отсюда, — тихо произносит Лео, прекращая теребить волосы. — Но ты что-то знаешь о нём, да?
Элиот перестаёт улыбаться.
—Я горжусь им. Здесь, в этом мире, такие раны не лечат. Но он не стал ни на кого взваливать ответственность за свою смерть. Надеюсь, если мне придётся уйти, я сделаю то же самое. Пока что мне просто повезло. У нас… другая медицина. И ты был рядом — другой ты. Но вы, ребята, совсем одинаковые. Я знаю, ты бы сделал то же самое.
— Не сделал ведь.
Элиот отворачивается от огня и смотрит Лео в глаза. Его встречает решительный, уверенный, одинокий взгляд. Одинокий. Воздух застревает на вдохе, и Элиот рвано выдыхает. В нём просыпается что-то, этот воинственный дух из детства, который чуть-чуть затих, когда они с Лео поступили в университет. Готовность убеждать. Кажется, здешний Элиот никогда не лишался этого чувства. Как знать, может, он и в этом был прав?
— Думаешь, ты виноват? — слова срываются с языка, и почему-то в них сквозит вызов.
Лео вздрагивает. Его взгляд меняется, и кажется, что он видит перед собой кого-то другого. Элиот знает, кого. Знает, и не может остановиться. — Ты неправ. Ты спас его. Сначала от смерти. Потом просто тем, что был рядом. Думаешь, он винил тебя?
Лео открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может выдавить из себя ни слова. Элиот вспоминает, что на этом Лео висит слишком много ответственности, чтобы позволить себе расплакаться: он теперь настоящий Глен, он теперь принимает решения, он теперь один. Но для него, Элиота, он всё ещё просто Лео. Просто Лео, до которого так легко дотянуться, который почему-то впервые в жизни не язвит, а лишь застывает хрупкой фигурой.
— Не решай за него, — шепчет Элиот, — уж это он бы никогда не простил.
А потом поправляется:
— Нет, тебе бы он простил всё. Я точно знаю.
Он не знает, сколько времени проходит, пока они говорят, и как Лео оказывается в конце концов в его объятиях, и почему за окном так быстро светлеет. Он даже не уверен, что до конца остаётся собой во время этого разговора, и иногда говорит странные вещи, которые, кажется, понимает только этот Лео. Но когда солнце начинает виднеться даже в окне, а в камине гаснет последняя искра, он чувствует, что их время закончилось.
Лео медленно засыпает у него на коленях. Перед тем, как исчезнуть, Элиот успевает сказать только два слова.
— С Рождеством.
Страница 3 из 3
