Фандом: Гарри Поттер. После великих свершений жизнь не останавливается, она продолжает с прежней скоростью течь дальше, но иногда стоит остановиться и подвести итог.
Добавить в моё избранное
31 мин, 21 сек 464
На ставших личным кошмаром многих курсантов занятиях по боевой подготовке гоняли так, что Гарри, буквально едва доползая до своей койки, много раз вспоминал их с Гермионой и Роном прошлогодние скитания по лесам и радовался, что успел отвыкнуть от уютных спален, горячей воды и сытных хогвартских завтраков, потому что хотя еда здесь и была и полезной, и питательной, и даже вкусной, времени на неё по утрам оставалось так мало, что всё, что успевали курсанты — быстро-быстро расправиться со своей порцией и бежать на построение, приводя по дороге форму в надлежащий порядок.
Но кроме этих бытовых неудобств и изматывающих, отзывавшихся болью во всем теле даже при воспоминании о них, тренировок, кроме ставших для Гарри полной неожиданностью занятий по истории магии, так не похожих на скучнейшие лекции Биннса (о да, это неповторимое чувство, когда старина Праудфут рассказывал весёлую историю вроде той, где Арчибальд Алдертон взорвал Литтл-Дроппинг, пытаясь с помощью магии приготовить торт, а затем со знанием мельчайших подробностей, будто бы лично там побывал, описывал разрушения и перечислял жертв с указанием повреждений, которые они получили — мужчин, женщин, детей и даже домашних животных), и сложнейших уроков по магическому праву, сводившемуся, как поначалу казалось Гарри, к лишенному всякой логики и системы бесконечному количеству подчас весьма сомнительных прецедентов, которые следовало просто заучить наизусть, были ещё долгожданные вечера пятниц. Когда впереди его ждало целых два выходных, а занятия иногда заканчивались на два, а то и на все три часа раньше, и когда можно было просто пообщаться на отвлеченные темы, не следя за временем — или посидеть где-нибудь в тишине и подумать.
Или же побеседовать с теми, кого уже не было среди живых, но кто вынужден был коротать ближайшую вечность на холсте в дорогих рамах.
Их было много — руководители Академии, люди, возглавлявшие Аврорат с момента его основания, знаменитые ауроры и даже министры — но Гарри среди них выделял двоих.
Одним их них, как ни странно, был Руфус Скримджер, чей портрет висел в западной анфиладе недалеко от окна. Он, по большей части, молча взирал на курсантов и преподавателей Академии со своего полотна, на котором был изображён не в парадной форме, как это было принято, а в охотничьей мантии на фоне осеннего леса, где смотрелся как-то очень естественно и органично. Для тех из курсантов, для кого Аврорат не был абстрактным понятием, Скримджер был, в первую очередь, не министром, а человеком, успешно возглавлявшим это ведомство более пятнадцати лет, и оставившим о себе на этом посту если и не самую добрую, то весьма достойную память. Поэтому смотрели на него с уважением, а слушали, если он всё же изредка заговаривал с кем-то, с должным вниманием, потому что для всех он был, прежде всего, человеком, отдававшим работе всего себя и погибшим так, как и положено в такой ситуации аурору, и даже под пытками остался верен своему долгу.
А курсант Поттер… курсант Поттер же, глядя на него, не мог не вспоминать окончание их последнего разговора:
— Вы можете носить свой шрам, как корону, Поттер, однако не вам, семнадцатилетнему мальчишке, указывать мне, как я должен выполнять свою работу! Пора бы вам научиться проявлять уважение к людям! — сказал ему тогда Скримджер, и услышал в ответ:
— Пора бы и вам заслужить его!
С тех пор прошло чуть больше года, но как же иначе теперь смотрел Гарри и на тот разговор, и на самого Скримджера. Он снова и снова возвращался к мысли, что, произнося эти прощальные, как оказалось, слова, даже не задумывался о том, как легко перечеркнул всё, чему тот посвятил всю свою жизнь. И как легко поставил на нём клеймо, ничего, по сути, об этом человеке не зная — как Снейп когда-то на нём, и как он сам когда-то на Снейпе… и подобные эпизоды в его жизни повторялись один за другим, и многие из этих ошибок уже не исправить и многих извинений уже не принести.
В конце концов, однажды вечером ноги сами принесли курсанта Поттера в западную анфиладу. Постояв у портрета, любуясь осенним лесом, он нашел в себе силы посмотреть в жёлтые глаза Скримжера и произнес:
— Вероятно, с извинениями я несколько припозднился, сэр, но все же…
— Хотите извиниться, Поттер? — с некоторым удивлением спросил Скримджер. — Разве вы не придерживаетесь максимы о том, что победители неподсудны?
— Это не мешает им признавать свою неправоту. Я бы хотел извиниться за то, как говорил с вами в нашу последнюю встречу. У меня всегда было сложно с субординацией, — ответил Гарри. — Но больше за то, кем тогда посчитал вас, основываясь на газетных статьях и всего на двух не самых простых разговорах с вами. Неприятно осознавать, что я сам попал в ту же ловушку, что и большая часть населения, читающая про меня самого.
— Я всегда знал, — с короткой усмешкой сказал портрет, — что вы, Поттер, рано или поздно окажетесь в наших рядах.
Но кроме этих бытовых неудобств и изматывающих, отзывавшихся болью во всем теле даже при воспоминании о них, тренировок, кроме ставших для Гарри полной неожиданностью занятий по истории магии, так не похожих на скучнейшие лекции Биннса (о да, это неповторимое чувство, когда старина Праудфут рассказывал весёлую историю вроде той, где Арчибальд Алдертон взорвал Литтл-Дроппинг, пытаясь с помощью магии приготовить торт, а затем со знанием мельчайших подробностей, будто бы лично там побывал, описывал разрушения и перечислял жертв с указанием повреждений, которые они получили — мужчин, женщин, детей и даже домашних животных), и сложнейших уроков по магическому праву, сводившемуся, как поначалу казалось Гарри, к лишенному всякой логики и системы бесконечному количеству подчас весьма сомнительных прецедентов, которые следовало просто заучить наизусть, были ещё долгожданные вечера пятниц. Когда впереди его ждало целых два выходных, а занятия иногда заканчивались на два, а то и на все три часа раньше, и когда можно было просто пообщаться на отвлеченные темы, не следя за временем — или посидеть где-нибудь в тишине и подумать.
Или же побеседовать с теми, кого уже не было среди живых, но кто вынужден был коротать ближайшую вечность на холсте в дорогих рамах.
Их было много — руководители Академии, люди, возглавлявшие Аврорат с момента его основания, знаменитые ауроры и даже министры — но Гарри среди них выделял двоих.
Одним их них, как ни странно, был Руфус Скримджер, чей портрет висел в западной анфиладе недалеко от окна. Он, по большей части, молча взирал на курсантов и преподавателей Академии со своего полотна, на котором был изображён не в парадной форме, как это было принято, а в охотничьей мантии на фоне осеннего леса, где смотрелся как-то очень естественно и органично. Для тех из курсантов, для кого Аврорат не был абстрактным понятием, Скримджер был, в первую очередь, не министром, а человеком, успешно возглавлявшим это ведомство более пятнадцати лет, и оставившим о себе на этом посту если и не самую добрую, то весьма достойную память. Поэтому смотрели на него с уважением, а слушали, если он всё же изредка заговаривал с кем-то, с должным вниманием, потому что для всех он был, прежде всего, человеком, отдававшим работе всего себя и погибшим так, как и положено в такой ситуации аурору, и даже под пытками остался верен своему долгу.
А курсант Поттер… курсант Поттер же, глядя на него, не мог не вспоминать окончание их последнего разговора:
— Вы можете носить свой шрам, как корону, Поттер, однако не вам, семнадцатилетнему мальчишке, указывать мне, как я должен выполнять свою работу! Пора бы вам научиться проявлять уважение к людям! — сказал ему тогда Скримджер, и услышал в ответ:
— Пора бы и вам заслужить его!
С тех пор прошло чуть больше года, но как же иначе теперь смотрел Гарри и на тот разговор, и на самого Скримджера. Он снова и снова возвращался к мысли, что, произнося эти прощальные, как оказалось, слова, даже не задумывался о том, как легко перечеркнул всё, чему тот посвятил всю свою жизнь. И как легко поставил на нём клеймо, ничего, по сути, об этом человеке не зная — как Снейп когда-то на нём, и как он сам когда-то на Снейпе… и подобные эпизоды в его жизни повторялись один за другим, и многие из этих ошибок уже не исправить и многих извинений уже не принести.
В конце концов, однажды вечером ноги сами принесли курсанта Поттера в западную анфиладу. Постояв у портрета, любуясь осенним лесом, он нашел в себе силы посмотреть в жёлтые глаза Скримжера и произнес:
— Вероятно, с извинениями я несколько припозднился, сэр, но все же…
— Хотите извиниться, Поттер? — с некоторым удивлением спросил Скримджер. — Разве вы не придерживаетесь максимы о том, что победители неподсудны?
— Это не мешает им признавать свою неправоту. Я бы хотел извиниться за то, как говорил с вами в нашу последнюю встречу. У меня всегда было сложно с субординацией, — ответил Гарри. — Но больше за то, кем тогда посчитал вас, основываясь на газетных статьях и всего на двух не самых простых разговорах с вами. Неприятно осознавать, что я сам попал в ту же ловушку, что и большая часть населения, читающая про меня самого.
— Я всегда знал, — с короткой усмешкой сказал портрет, — что вы, Поттер, рано или поздно окажетесь в наших рядах.
Страница 3 из 9
