Фандом: Гарри Поттер. После великих свершений жизнь не останавливается, она продолжает с прежней скоростью течь дальше, но иногда стоит остановиться и подвести итог.
Добавить в моё избранное
31 мин, 21 сек 465
Эти стены видели множество честолюбивых и талантливых волшебников, у которых в свое время с субординацией были проблемы. Я наблюдал за вами и вряд ли я ошибусь, если предположу, что когда-нибудь, если вы не измените своим принципам и будете так же тверды своих убеждениях, как и при наших встречах, вас, Поттер, ждет весьма захватывающая карьера, и если вы захотите, то займёте в том числе и моё место.
Больше ничего Скримджер в тот вечер ему не сказал — а Гарри даже и не пришло в голову уточнить, о котором из двух мест тот ему говорил.
Вторым его собеседником был портрет Аластора Моуди, история появления которого запечатлелась в памяти свидетелей этого события во всех мельчайших деталях.
Прижизненных портретов легендарного и, пожалуй, самого эффективного в двадцатом веке, если судить по количеству отправленных им в Азкабан преступников, аурора не существовало в природе — что, в общем-то, никого, знавшего этого человека лично, не удивляло. И потому рождественский подарок от коллег из французского Аврората (с которыми родное для Моуди ведомство тесно сотрудничало на предмет насильственной репатриации группы волшебников — из тех, кто два сезона подряд полагал особенно модными эффектные чёрные плащи и маски — и внезапно воспылавших любовью к родственникам с другой стороны пролива) поверг сотрудников британского Аврората в шок. Портрет Моуди был уже сам по себе артефактом, а тот факт, что достойнейший из ауроров был изображён не только во всей, за неимением иных слов, красе, но и почему-то в укороченной алой мантии с аксельбантами, делал его не только волшебным, но и по-настоящему опасным предметом. На вопрос, почему мистер Моуди так своеобразно одет, глава французской делегации очень удивлённо ответил, что они были уверены, что традиции в Британии неизменны веками, и, поскольку у них в холле висит полотно, на котором запечатлена встреча глав Авроратов обеих стран, датируемая серединой восемнадцатого столетья, где британец изображён в точно такой же мантии, ну, возможно, чуть менее изящного кроя, у них даже вопросов не возникало о том, как должен быть изображён самый выдающийся, по их мнению, аурор современной Британии, принявший героическую и мученическую смерть практически на посту.
Портрет провисел в Аврорате до Нового Года — после чего, к величайшему облегчению ауроров, был торжественно преподнесён Академии. Ибо при всём уважении, которое работники Аврората и Департамента магического правопорядка, располагавшихся на одном уровне Министерства, испытывали к отставному аурору Моуди, существовать и работать в одном помещении с его изображением оказалось решительно невозможным. Своими едкими замечаниями он за пару суток даже весьма флегматичного Робардса навел на мысль провести аттестацию командного звена Аврората на предмет владения Адским Пламенем и не забыть пригласить на него виновника торжества — что уж говорить о других, менее опытных и сдержанных аурорах. А уж его манера внезапно выскакивать из-за рамы со своим не менее легендарным криком «Постоянная бдительность!» при виде задумавшегося или просто присевшего перекусить служителя правопорядка грозила последним нервными тиками, расстройствами пищеварения и внезапной и скоропостижной кончиною от удушья.
Курсантов, конечно же, никто не спрашивал, так как всё, что ни делалось — делалось для их блага. К тому же, при всей своей эксцентричности Грозный Глаз был всё же первоклассным оперативником — и, как вскоре удалось выяснить юному поколению, учитывая его огромный инструкторский опыт, весьма неплохим наставником. Как оказалось, он умел и объяснить, и показать всё необходимое так, что его понимали даже самые не гибкие разумом (хотя Моуди, со свойственной ему прямотой, выражался иначе) — и курсанты, со временем адаптировавшись к его весьма своеобразной манере общения, постепенно привыкли вечерами бегать к нему с теми вопросами, которые опасались задавать живым преподавателям.
Гарри же навещал его не только за этим. Собственно, как раз за этим-то он обращался к нему сравнительно редко: годы, проведенные рядом с компанией Дадли и его приятелей, а затем и шесть лет обучения у профессора Снейпа, о котором он до сих пор так и не научился вспоминать без боли и глухого чувства вины, и, конечно же, тёплое общение с хоркруксом в своей голове отучили его стыдиться задавать вопросы кому бы то ни было, и все неясности он прояснял непосредственно на занятиях. К Аластору же он приходил просто поговорить — и очень ценил эти нечастые разговоры, особенно когда Моуди переставал, наконец, ворчать и говорил Гарри, что, по его мнению, из него выйдет толк, а затем они обсуждали планы на его будущее в профессиональной сфере. А иногда они разговаривали о прошлом, и тогда Моуди рассказывал ему об Ордене Феникса и первой войне, о Дамблдоре и его покойных родителях без купюр… он рассказывал обо всех и обо всём.
За исключением Нимфадоры Тонкс.
Больше ничего Скримджер в тот вечер ему не сказал — а Гарри даже и не пришло в голову уточнить, о котором из двух мест тот ему говорил.
Вторым его собеседником был портрет Аластора Моуди, история появления которого запечатлелась в памяти свидетелей этого события во всех мельчайших деталях.
Прижизненных портретов легендарного и, пожалуй, самого эффективного в двадцатом веке, если судить по количеству отправленных им в Азкабан преступников, аурора не существовало в природе — что, в общем-то, никого, знавшего этого человека лично, не удивляло. И потому рождественский подарок от коллег из французского Аврората (с которыми родное для Моуди ведомство тесно сотрудничало на предмет насильственной репатриации группы волшебников — из тех, кто два сезона подряд полагал особенно модными эффектные чёрные плащи и маски — и внезапно воспылавших любовью к родственникам с другой стороны пролива) поверг сотрудников британского Аврората в шок. Портрет Моуди был уже сам по себе артефактом, а тот факт, что достойнейший из ауроров был изображён не только во всей, за неимением иных слов, красе, но и почему-то в укороченной алой мантии с аксельбантами, делал его не только волшебным, но и по-настоящему опасным предметом. На вопрос, почему мистер Моуди так своеобразно одет, глава французской делегации очень удивлённо ответил, что они были уверены, что традиции в Британии неизменны веками, и, поскольку у них в холле висит полотно, на котором запечатлена встреча глав Авроратов обеих стран, датируемая серединой восемнадцатого столетья, где британец изображён в точно такой же мантии, ну, возможно, чуть менее изящного кроя, у них даже вопросов не возникало о том, как должен быть изображён самый выдающийся, по их мнению, аурор современной Британии, принявший героическую и мученическую смерть практически на посту.
Портрет провисел в Аврорате до Нового Года — после чего, к величайшему облегчению ауроров, был торжественно преподнесён Академии. Ибо при всём уважении, которое работники Аврората и Департамента магического правопорядка, располагавшихся на одном уровне Министерства, испытывали к отставному аурору Моуди, существовать и работать в одном помещении с его изображением оказалось решительно невозможным. Своими едкими замечаниями он за пару суток даже весьма флегматичного Робардса навел на мысль провести аттестацию командного звена Аврората на предмет владения Адским Пламенем и не забыть пригласить на него виновника торжества — что уж говорить о других, менее опытных и сдержанных аурорах. А уж его манера внезапно выскакивать из-за рамы со своим не менее легендарным криком «Постоянная бдительность!» при виде задумавшегося или просто присевшего перекусить служителя правопорядка грозила последним нервными тиками, расстройствами пищеварения и внезапной и скоропостижной кончиною от удушья.
Курсантов, конечно же, никто не спрашивал, так как всё, что ни делалось — делалось для их блага. К тому же, при всей своей эксцентричности Грозный Глаз был всё же первоклассным оперативником — и, как вскоре удалось выяснить юному поколению, учитывая его огромный инструкторский опыт, весьма неплохим наставником. Как оказалось, он умел и объяснить, и показать всё необходимое так, что его понимали даже самые не гибкие разумом (хотя Моуди, со свойственной ему прямотой, выражался иначе) — и курсанты, со временем адаптировавшись к его весьма своеобразной манере общения, постепенно привыкли вечерами бегать к нему с теми вопросами, которые опасались задавать живым преподавателям.
Гарри же навещал его не только за этим. Собственно, как раз за этим-то он обращался к нему сравнительно редко: годы, проведенные рядом с компанией Дадли и его приятелей, а затем и шесть лет обучения у профессора Снейпа, о котором он до сих пор так и не научился вспоминать без боли и глухого чувства вины, и, конечно же, тёплое общение с хоркруксом в своей голове отучили его стыдиться задавать вопросы кому бы то ни было, и все неясности он прояснял непосредственно на занятиях. К Аластору же он приходил просто поговорить — и очень ценил эти нечастые разговоры, особенно когда Моуди переставал, наконец, ворчать и говорил Гарри, что, по его мнению, из него выйдет толк, а затем они обсуждали планы на его будущее в профессиональной сфере. А иногда они разговаривали о прошлом, и тогда Моуди рассказывал ему об Ордене Феникса и первой войне, о Дамблдоре и его покойных родителях без купюр… он рассказывал обо всех и обо всём.
За исключением Нимфадоры Тонкс.
Страница 4 из 9
