Фандом: Гарри Поттер. После великих свершений жизнь не останавливается, она продолжает с прежней скоростью течь дальше, но иногда стоит остановиться и подвести итог.
Добавить в моё избранное
31 мин, 21 сек 466
Он так ни разу и не произнёс её имя — а когда Гарри однажды назвал его сам, портрет ничего ему не ответил, а потом свернул разговор и замолчал очень надолго.
Потому что боль от потери учеников не проходит и после смерти.
Главной в этом доме, кажется, была тишина. Ей не мешали детский плач или смех, и даже радостные восклицания Тедди, казалось, лишь разгоняли её по углам, где она просто пряталась до поры, вновь завладевая домом, когда малыш успокаивался. Гарри нравилось здесь — нравилось чувствовать себя одновременно по-настоящему взрослым, укачивая на руках Тедди, и всё ещё отчасти мальчишкой, беседуя с Андромедой, нравилось дремать в тишине вместе с крестником, нравилось читать ему вслух… Андромеда же могла часами на них смотреть, и Гарри порой невероятно хотелось спросить, о чём она думает, но он, конечно же, так ни разу и не решился.
А она, ловко орудуя спицами, размышляла о том, что её дочь успела подарить ей не только внука, но и этого практически взрослого, но всё равно ещё не до конца простившегося со своим детством юношу, и Андромеде порой казалось, что Нимфадора… Дора — её дочь всегда ненавидела своё глупое, как ей думалось, имя — при выборе крёстного позаботилась не только о своём новорожденном сыне, но и о ней, своей матери. Будто чуяла, что скоро оставит их вдвоём. Накидывая очередную петлю, она думала о том, что ждёт этих воскресных визитов словно глотка свежего воздуха, и не переставала удивляться тому, что совсем ещё молодой человек предпочитает проводить свой выходной в такой странной компании. И что, может быть, этот мир ещё не совсем потерян, если в нём находятся те, кто не позволяет одиночеству переступить порог её дома.
Чаще всего они обедали вместе — и Гарри увлеченно делился с нею тем, что составляло нелегкие будни курсантов, а она задумывалась о том, что должна была бы узнавать в его рассказах рассказы дочери, но, увы, Нимфадора нечасто говорила об Академии, когда навешала родителей. И сейчас, слушая Гарри, Андромеда порой ловила себя на том, что представляет себе на его месте дочь… и тут же запрещала себе думать об этом.
Нет, Гарри не просто нравилось играть с этим невероятным и ещё совсем юным волшебником, чья внешность менялась с той же скоростью, что и его настроение (зато Гарри теперь точно знал, как выглядят его уши) — каждый раз вместе с крестником он открывал для себя что-то новое, включая таинственное перемещение каши в карман и оживавшие иллюстрации в книжках. Сперва Гарри читал ему волшебные сказки, которые нашлись в книгах у Андромеды, обнаружив, что большую часть из них он и сам прежде не знал, затем перешел на маггловские, но со временем сказки кончились, а теоретический материал следовало учить — и однажды, готовясь к очередному зачёту, он начал с выражением и в лицах зачитывать своему маленькому крестнику устав. И, поскольку малыш вовсе не возражал и в нужных местах заливался смехом, Гарри, покончив с уставом, перешел с Тедди к бессистемному и дурацкому волшебному праву, а затем, когда выяснилось, что ТРИТОНы сдавать ему всё же придётся, перечитал с ним все учебники, сделав вывод, что его крестник определённо предпочитает трансфигурацию и великолепно засыпает на зельях.
Иногда, сидя с уснувшим после кормления мальчиком на руках, Гарри думал о том, что сделает всё, чтобы быть ему по-настоящему хорошим крёстным и хотя бы отчасти заменить погибших родителей, и постарается подарить ему не меньше тепла, чем ему самому когда-то дал Сириус за то короткое время, что был рядом с ним. И о том, что даже если бы он и не был Тедди крёстным отцом, всё равно ни за что не позволил бы этому жизнерадостному карапузу вырасти одному и не узнать своих родителей с той стороны, с которой их знал только он сам, и когда малыш подрастет, он обязательно раздобудет Омут памяти и поделится с ним бережно хранимыми воспоминаниями.
Конечно же, Гарри не обманывал самого себя и понимал, что на самом деле просто пытается дать Тедди всё то, чего ему самому недодали в детстве — и это вовсе не тридцать семь подарков на день рождения, а когда-то отнятая у него, Гарри-Поттера-из-чулана, возможность чувствовать себя безусловно любимым — и это было самым простым из того, что он считал своими обязанностями, потому что никак нельзя было не полюбить этого беззащитного маленького человечка.
В первое послевоенное Рождество в Норе было невероятно оживлённо и шумно, как и всегда, когда семья собиралась полностью. Все готовились к праздничному обеду, и уединиться в этот день в доме было практически невозможно. А такого желанного уединения искали целых две с любопытством открывавшие для себя прелести взрослой любви пары, но, как правило, ни у Рона с Гермионой, ни у Гарри с Джинни ничего из этого не выходило — и даже наличие собственных комнат у Рона и Джинни тут ничему помочь не могло, и дело было не в тонких стенах и сомнительной обстановке: в конце концов, плакаты на стенах мало кого волновали…
Потому что боль от потери учеников не проходит и после смерти.
Главной в этом доме, кажется, была тишина. Ей не мешали детский плач или смех, и даже радостные восклицания Тедди, казалось, лишь разгоняли её по углам, где она просто пряталась до поры, вновь завладевая домом, когда малыш успокаивался. Гарри нравилось здесь — нравилось чувствовать себя одновременно по-настоящему взрослым, укачивая на руках Тедди, и всё ещё отчасти мальчишкой, беседуя с Андромедой, нравилось дремать в тишине вместе с крестником, нравилось читать ему вслух… Андромеда же могла часами на них смотреть, и Гарри порой невероятно хотелось спросить, о чём она думает, но он, конечно же, так ни разу и не решился.
А она, ловко орудуя спицами, размышляла о том, что её дочь успела подарить ей не только внука, но и этого практически взрослого, но всё равно ещё не до конца простившегося со своим детством юношу, и Андромеде порой казалось, что Нимфадора… Дора — её дочь всегда ненавидела своё глупое, как ей думалось, имя — при выборе крёстного позаботилась не только о своём новорожденном сыне, но и о ней, своей матери. Будто чуяла, что скоро оставит их вдвоём. Накидывая очередную петлю, она думала о том, что ждёт этих воскресных визитов словно глотка свежего воздуха, и не переставала удивляться тому, что совсем ещё молодой человек предпочитает проводить свой выходной в такой странной компании. И что, может быть, этот мир ещё не совсем потерян, если в нём находятся те, кто не позволяет одиночеству переступить порог её дома.
Чаще всего они обедали вместе — и Гарри увлеченно делился с нею тем, что составляло нелегкие будни курсантов, а она задумывалась о том, что должна была бы узнавать в его рассказах рассказы дочери, но, увы, Нимфадора нечасто говорила об Академии, когда навешала родителей. И сейчас, слушая Гарри, Андромеда порой ловила себя на том, что представляет себе на его месте дочь… и тут же запрещала себе думать об этом.
Нет, Гарри не просто нравилось играть с этим невероятным и ещё совсем юным волшебником, чья внешность менялась с той же скоростью, что и его настроение (зато Гарри теперь точно знал, как выглядят его уши) — каждый раз вместе с крестником он открывал для себя что-то новое, включая таинственное перемещение каши в карман и оживавшие иллюстрации в книжках. Сперва Гарри читал ему волшебные сказки, которые нашлись в книгах у Андромеды, обнаружив, что большую часть из них он и сам прежде не знал, затем перешел на маггловские, но со временем сказки кончились, а теоретический материал следовало учить — и однажды, готовясь к очередному зачёту, он начал с выражением и в лицах зачитывать своему маленькому крестнику устав. И, поскольку малыш вовсе не возражал и в нужных местах заливался смехом, Гарри, покончив с уставом, перешел с Тедди к бессистемному и дурацкому волшебному праву, а затем, когда выяснилось, что ТРИТОНы сдавать ему всё же придётся, перечитал с ним все учебники, сделав вывод, что его крестник определённо предпочитает трансфигурацию и великолепно засыпает на зельях.
Иногда, сидя с уснувшим после кормления мальчиком на руках, Гарри думал о том, что сделает всё, чтобы быть ему по-настоящему хорошим крёстным и хотя бы отчасти заменить погибших родителей, и постарается подарить ему не меньше тепла, чем ему самому когда-то дал Сириус за то короткое время, что был рядом с ним. И о том, что даже если бы он и не был Тедди крёстным отцом, всё равно ни за что не позволил бы этому жизнерадостному карапузу вырасти одному и не узнать своих родителей с той стороны, с которой их знал только он сам, и когда малыш подрастет, он обязательно раздобудет Омут памяти и поделится с ним бережно хранимыми воспоминаниями.
Конечно же, Гарри не обманывал самого себя и понимал, что на самом деле просто пытается дать Тедди всё то, чего ему самому недодали в детстве — и это вовсе не тридцать семь подарков на день рождения, а когда-то отнятая у него, Гарри-Поттера-из-чулана, возможность чувствовать себя безусловно любимым — и это было самым простым из того, что он считал своими обязанностями, потому что никак нельзя было не полюбить этого беззащитного маленького человечка.
В первое послевоенное Рождество в Норе было невероятно оживлённо и шумно, как и всегда, когда семья собиралась полностью. Все готовились к праздничному обеду, и уединиться в этот день в доме было практически невозможно. А такого желанного уединения искали целых две с любопытством открывавшие для себя прелести взрослой любви пары, но, как правило, ни у Рона с Гермионой, ни у Гарри с Джинни ничего из этого не выходило — и даже наличие собственных комнат у Рона и Джинни тут ничему помочь не могло, и дело было не в тонких стенах и сомнительной обстановке: в конце концов, плакаты на стенах мало кого волновали…
Страница 5 из 9
