Фандом: Гарри Поттер. После великих свершений жизнь не останавливается, она продолжает с прежней скоростью течь дальше, но иногда стоит остановиться и подвести итог.
Добавить в моё избранное
31 мин, 21 сек 468
Приходилось искать компромисс — а это оказалось совсем не так просто, учитывая специфические вкусы эльфа. Однако головы его сородичей были, наконец, преданы земле, а тяжелые бархатные портьеры, неоднократно пропитанные доксицидом, отравились на помойку.
Особенно яростно бился Кричер за спальню своей любимой хозяйки, Вальбурги Блэк, однако недвусмысленные следы пребывания в ней гиппогрифа его всё же сломили, и он согласился, в конце концов, выбросить всё, что восстановлению не подлежало… иными словами, фактически вообще всё. Целым остался только комод, каким-то чудом вовсе не пострадавший от когтей и клюва — его-то Гарри и подарил Кричеру, рассудив, что, таким образом, разом и старого эльфа обрадует, и поможет ему упорядочить все те вещи, которые тот наверняка натащил в свою каморку.
Единственной комнатой, которой не коснулись никакие переделки, была комната Сириуса. Отправляясь в Академию, Гарри сам запер её, использовав и обычный ключ, и все известные ему заклинания, и строго-настрого запретил Кричеру менять там хоть что-нибудь.
Торжества по случаю первой годовщины победы слились для Гарри в сплошную череду речей разной степени патетичности, которые он различал лишь в силу отведённой ему самому роли, и говорить было значительно утомительнее, чем слушать, так как дремать с задумчивым выражением лица он уже научился, а вот обращаться к тем, кто внимал ему с такой надеждой в глазах, ещё нет.
Ближе к вечеру он с тоской вспоминал полевые учения, во время которых, по крайней мере, не нужно было улыбаться и тщательно выбирать слова. Торжественное построение в Академии, церемония в Хогвартсе, пресс-конференция в Министерстве, наконец, обед на центральной площади Хогсмида, где стояли украшенные маками и шиповником ломившиеся от еды столы, которые показались ему бесконечно длинными…
Вот там-то всё и случилось.
Ближе к концу того, что лишь по какому-то загадочному недоразумению называлось обедом, ибо пища служила здесь, в основном, декорацией и реквизитом, а содержательной частью стали очередные проникнутые торжественностью момента речи, иногда даже вполне искренние, но Гарри это уже было неважно — он просто слушал, кивал, делал соответствующее выражение лица и ждал, когда же он сможет спокойно поесть, а этот фонтан красноречия, наконец, иссякнет.
И, наконец, дождался.
Когда все уже собрались расходиться, под общие аплодисменты и умилительные восклицания к Гарри подошла девочка лет семи, чья нарядная ярко-жёлтая мантия вызвала у него стойкую ассоциацию с новорожденным цыплёнком. Слегка запинаясь от волнения, она лепетала что-то о том, что они все всегда будут помнить, что он для всех сделал, и поэтому…
— … мы все долго думали, как сделать вам по-настоящему приятный подарок, и решили хоть отчасти смягчить одну из понесённых вами утрат, мистер Поттер! — заученно проговорила малышка, а потом, сияя от осознания важности своей миссии, преподнесла ему нечто достаточно крупное, скрытое белой и словно бы невесомой тканью, которая красиво растаяла в воздухе. Вокруг вновь зазвучали аплодисменты — а Гарри застыл, позабыв, как дышать.
Потому что у него в руках была… Хедвиг.
Точнее, её чучело.
А если уж совсем точно — конечно же, не её, а просто невероятно похожей совы, так как он своей рукой устроил Хедвиг огненное погребение в ту летнюю ночь.
Не научись Гарри за этот год всегда, в любой ситуации, невзирая на состояние, себя контролировать, быть бы беде, потому что на какое-то, пусть и очень короткое, время ему захотелось сделать со всеми теми, кто хлопал сейчас в ладоши, смотря на него с восторгом и умилением, что-то весьма нехорошее, чтобы они вместе с ним почувствовали, как это — держать на руках труп твоего друга, пусть даже он… она была всего лишь почтовой птицей. Но он не сказал ничего и не сделал — только перестал улыбаться, кивнул коротко и вернулся на своё место, стараясь даже не смотреть на еду, так как кусок вряд ли полез бы ему сейчас в горло.
А уже после церемонии, шагая рядом с министром к окраине Хогсмида, он понял, что плачет.
Он унёс чучело этой несчастной птицы, так похожей на его Хедвиг, с собой, и долго-долго сидел в одной из ещё не разобранных комнат бывшего особняка Блэков, держа его на коленях и тихонько гладя по белоснежным перьям, стараясь не думать о том, что ещё одно живое существо отдало за него свою жизнь, вот только в этом не было совсем никакого смысла. И эта похожая на цыпленка девочка, с таким торжественным и серьёзным лицом вручавшая ему свой подарок, и те взрослые, у которых хватило фантазии на этот по-настоящему незабываемый дар герою, наверняка хотели его, Гарри, порадовать, возможно, выразить ему свою благодарность, сделать для него что-нибудь безусловно хорошее… и не заметили, как походя сотворили очередное зло, и если бы оно заключалось лишь в том, что они заставили его вновь пережить боль потери!
Особенно яростно бился Кричер за спальню своей любимой хозяйки, Вальбурги Блэк, однако недвусмысленные следы пребывания в ней гиппогрифа его всё же сломили, и он согласился, в конце концов, выбросить всё, что восстановлению не подлежало… иными словами, фактически вообще всё. Целым остался только комод, каким-то чудом вовсе не пострадавший от когтей и клюва — его-то Гарри и подарил Кричеру, рассудив, что, таким образом, разом и старого эльфа обрадует, и поможет ему упорядочить все те вещи, которые тот наверняка натащил в свою каморку.
Единственной комнатой, которой не коснулись никакие переделки, была комната Сириуса. Отправляясь в Академию, Гарри сам запер её, использовав и обычный ключ, и все известные ему заклинания, и строго-настрого запретил Кричеру менять там хоть что-нибудь.
Торжества по случаю первой годовщины победы слились для Гарри в сплошную череду речей разной степени патетичности, которые он различал лишь в силу отведённой ему самому роли, и говорить было значительно утомительнее, чем слушать, так как дремать с задумчивым выражением лица он уже научился, а вот обращаться к тем, кто внимал ему с такой надеждой в глазах, ещё нет.
Ближе к вечеру он с тоской вспоминал полевые учения, во время которых, по крайней мере, не нужно было улыбаться и тщательно выбирать слова. Торжественное построение в Академии, церемония в Хогвартсе, пресс-конференция в Министерстве, наконец, обед на центральной площади Хогсмида, где стояли украшенные маками и шиповником ломившиеся от еды столы, которые показались ему бесконечно длинными…
Вот там-то всё и случилось.
Ближе к концу того, что лишь по какому-то загадочному недоразумению называлось обедом, ибо пища служила здесь, в основном, декорацией и реквизитом, а содержательной частью стали очередные проникнутые торжественностью момента речи, иногда даже вполне искренние, но Гарри это уже было неважно — он просто слушал, кивал, делал соответствующее выражение лица и ждал, когда же он сможет спокойно поесть, а этот фонтан красноречия, наконец, иссякнет.
И, наконец, дождался.
Когда все уже собрались расходиться, под общие аплодисменты и умилительные восклицания к Гарри подошла девочка лет семи, чья нарядная ярко-жёлтая мантия вызвала у него стойкую ассоциацию с новорожденным цыплёнком. Слегка запинаясь от волнения, она лепетала что-то о том, что они все всегда будут помнить, что он для всех сделал, и поэтому…
— … мы все долго думали, как сделать вам по-настоящему приятный подарок, и решили хоть отчасти смягчить одну из понесённых вами утрат, мистер Поттер! — заученно проговорила малышка, а потом, сияя от осознания важности своей миссии, преподнесла ему нечто достаточно крупное, скрытое белой и словно бы невесомой тканью, которая красиво растаяла в воздухе. Вокруг вновь зазвучали аплодисменты — а Гарри застыл, позабыв, как дышать.
Потому что у него в руках была… Хедвиг.
Точнее, её чучело.
А если уж совсем точно — конечно же, не её, а просто невероятно похожей совы, так как он своей рукой устроил Хедвиг огненное погребение в ту летнюю ночь.
Не научись Гарри за этот год всегда, в любой ситуации, невзирая на состояние, себя контролировать, быть бы беде, потому что на какое-то, пусть и очень короткое, время ему захотелось сделать со всеми теми, кто хлопал сейчас в ладоши, смотря на него с восторгом и умилением, что-то весьма нехорошее, чтобы они вместе с ним почувствовали, как это — держать на руках труп твоего друга, пусть даже он… она была всего лишь почтовой птицей. Но он не сказал ничего и не сделал — только перестал улыбаться, кивнул коротко и вернулся на своё место, стараясь даже не смотреть на еду, так как кусок вряд ли полез бы ему сейчас в горло.
А уже после церемонии, шагая рядом с министром к окраине Хогсмида, он понял, что плачет.
Он унёс чучело этой несчастной птицы, так похожей на его Хедвиг, с собой, и долго-долго сидел в одной из ещё не разобранных комнат бывшего особняка Блэков, держа его на коленях и тихонько гладя по белоснежным перьям, стараясь не думать о том, что ещё одно живое существо отдало за него свою жизнь, вот только в этом не было совсем никакого смысла. И эта похожая на цыпленка девочка, с таким торжественным и серьёзным лицом вручавшая ему свой подарок, и те взрослые, у которых хватило фантазии на этот по-настоящему незабываемый дар герою, наверняка хотели его, Гарри, порадовать, возможно, выразить ему свою благодарность, сделать для него что-нибудь безусловно хорошее… и не заметили, как походя сотворили очередное зло, и если бы оно заключалось лишь в том, что они заставили его вновь пережить боль потери!
Страница 7 из 9
