Великая честь

Высокая фигура, темнеющая посреди зала — такого огромного, что его стены и потолок терялись в полумраке, и такого пустого, что казалось — это не зал, а частица изначального Хаоса… Болдог застыл на пороге, мгновенно осознав, где он оказался. Фигура стояла к нему спиной, но орк чувствовал — всем своим существом — что его заметили, что его ждали, что его внимательно изучают. «Как темно» — некстати пронеслась мысль; сила и тьма сгустились вокруг одинокой фигуры настолько, что ее очертания растворялись в них… Следовало бы отступить, бесшумно сойти с порога, вылететь в коридор и убраться подальше от этого места, где ни одному орку уж точно не следовало находиться; но Болдог по-прежнему стоял на пороге, не в силах сдвинуться с места. Точнее, мысль о том, что ему следует уйти, попросту исчезла — будто кто-то ловким движением стер ее из его мозга.

Болдог возвращался из винного погреба, когда вдруг осознал, что не помнит, куда идти. Он, оркский военачальник, находивший дорогу в дремучих чащах, без труда ориентировавшийся в запутанных подземных ходах оркских поселений, — умудрился заблудиться в замке! Вот уж посмеялись бы над ним его родичи… События последних дней выбили Болдога из колеи: сначала это неожиданное назначение начальником гарнизона Ангбанда, потом не менее неожиданное сообщение о том, что в курс дела его изволил ввести сам повелитель Саурон, а после… да, а после были тонущие в роскоши и ароматах благовоний покои, дурманящий напиток в золотом кубке, ложе под тяжелым бархатным балдахином, и там, на атласных подушках, — Он. Майрон, Восхитительный. Такой пугающе прекрасный и ждущий его, Болдога. Певучий голос, бесстыдный взгляд горящих изумрудных глаз, рыжие волосы, отливающие золотом, пахнущая сандалом кожа; повелитель Саурон был таким хрупким, что Болдогу казалось — стоит ему чуть-чуть надавить, и хрустнут тонкие косточки… А повелитель Саурон смеялся, обнажая мелкие острые зубки, и говорил, что не ожидал от сурового военачальника такой нежности. Повелитель Саурон вообще говорил много и красиво: о том, что еще никогда не встречал столь сильного воина, что ему еще никогда не было так хорошо, что Болдог дарит ему счастье и что отныне он будет принадлежать только ему, только ему, своему могучему возлюбленному… И Болдог верил — верил в эту неприкрытую лесть, верил, что он, орк, смог осчастливить самого Майрона, и что первый после Темного Властелина хочет принадлежать ему; потому что нельзя было не верить этим глазам, глядящим на орка с бесконечным обожанием, рукам, что касались его тела так, что Болдог почти задыхался от желания, и губам, скользившим по его огрубевшей коже… Немудрено тут забыть дорогу, когда перед глазами всплывают картины прошедшей ночи, а в ушах звучит голос повелителя Саурона… повелителя Саурона, который стал его, Болдога, покорным рабом. Да еще в довершение всего орку вспомнились слова одного из балрогов, сообщившего ему о назначении на пост: «Осознаешь ли ты, орк, сколь великую честь тебе оказывают?». Да уж, не осознавал до прошедшей ночи, насколько велика эта самая честь.

И вот теперь он стоит на пороге личных покоев Темного Властелина, не смея пошевелиться от страха, в то время как владыка Мелькор медленно оборачивается к нему. Взгляд повелителя — равнодушный, отстраненный, он будто бы смотрит куда-то сквозь орка, не видя его. Болдогу кажется, что Мелькор созерцает то, что не дано постичь простым смертным; но вот размыкаются бескровные губы, и в тишине эхом разносится голос Темного Властелина — такой же холодный и безликий, как и весь его облик.

— Болдог. Подойди.

Мелькор говорит как-то странно — будто бы позабыл, как следует говорить вслух; его глаза — черные провалы на иссера-бледном лице — по-прежнему смотрят мимо орка.

Болдог сам не заметил, как вдруг оказался прямо перед Темным Властелином; орк взглянул на него и тут же, внутренне содрогнувшись, отвел взгляд — он отчего-то был убежден, что не следует смотреть в лицо Мелькору, как не следует смотреть в глаза дракону. Вместо этого он смотрит на руки повелителя, узкие, костистые, очень белые на фоне темно-серого одеяния.

— Болдог. Ты сильный воин…

Орк не понял, было ли это вопросом или утверждением; он вскинул глаза на повелителя и, прежде чем вновь испуганно опустить взгляд, заметил, что Мелькор смотрит на него с необъяснимой теплотой — так скульптор любуется своим лучшим творением.

— Следуй за мной, Болдог, — это было сказано неожиданно мягко — не приказ, а учтивое предложение; в тоне Мелькора звучало безразличие — словно ему было все равно, пойдет ли с ним орк или нет. Повелитель отвернулся и пошел вперед, бесшумно рассекая клубящийся мрак; Болдог поплелся за ним, чувствуя, что в его голове не осталось ни одной мысли, кроме той, что приказывала ему следовать за господином.

У орка сложилось впечатление, что они так и не покинули зал, но вдруг перед ним возник мраморный стол, на котором одиноко горела свеча, стул с высокой спинкой и большое, прямо-таки громадное ложе, скорее походившее на какой-то чудовищный трон.