Кролики не убегают

— Выживает сильнейший. Остальные — просто дичь.

— А ты нет? — он провёл пальцем по её щеке.

— Женатым кандидатам народ доверят больше, — вместо ответа заметила она.

— Ты что же, делаешь мне предложение? — насмешливо произнёс Мастер.

Но на самом деле он вдруг стал очень и очень серьёзным. Люси, конечно, не могла знать, что на Галлифрее женщины звали замуж мужчин, а не наоборот. Значит, совпадение, причудливая подсказка судьбы. Почему бы и нет? «В конце концов, если что-то пойдёт не так, я всегда смогу показать ей, кто здесь дичь, а кто охотник».

Шло время. Мастер стал министром обороны и запустил сеть «Архангел». На Рождество они с Люси наблюдали, как космический корабль ракносс сеет опустошение на улицах Лондона. Правда, смотрели они на это недолго.

— Надо выбирать между развлечением и репутацией, дорогая, — улыбнулся Мастер, отдавая приказ военным сбить «Рождественскую звезду». — Как думаешь, какой орден нам дадут? «За борьбу с инопланетной угрозой»?

Она усмехнулась в ответ.

Так, со временем, Мастер привык к Люси и даже начал отчасти понимать Доктора. Действительно: представление становится лучше, когда его есть кому оценить. Главное, правильно подобрать спутницу. А Люси была хороша. Как она задурила голову этой кошёлке из Торчвуда, а? И когда токлофаны резали незадачливую шпионку на куски, лицо «жены» Мастера — первой и единственной, такая вот игра судьбы — было безмятежно.

— Не слишком ли это для тебя? — подначивал её Мастер.

Люси в ответ только фыркнула:

— Она назвала меня недалёкой и вполне безобидной.

— Да, ты права… — он погладил её по голове, задумчиво глядя вдаль и уже предвкушая завтрашний день: день власти, крови и парадоксов. — Неумение вовремя угадать источник возможной опасности должно быть наказано.

Даже когда Доктор — походя, мельком — сообщил Мастеру, что Галлифрей сгорел и все Повелители Времени погибли… даже тогда Люси странным образом успокоила его.

— Они умерли, но ты выжил.

— Хочешь сказать, я лучше их?

— Сильнее, — она замерла в нескольких метрах от него. Мудро. Мастер вряд ли снёс бы хоть чьё-то присутствие ближе. — Умнее. Приспособленнее.

— Не льсти мне, — хмуро предупредил он.

Люси села напротив и посмотрела прямо ему в глаза.

— Ты же можешь проверить, вру я или нет. Так проверь.

Правду. Она всегда говорила правду. Это было странно и обескураживающе. И будило в Мастере отчаянную паранойю. Все врут. Каждое живое существо во вселенной лжёт постоянно и напропалую. Так почему она говорит ровно то, что думает? Это заставляло Мастера думать, что Люси нашла какой-то секрет, какую-то зацепку, позволявшую прятать мысли между мыслей и слова между слов. Разве земляне не говорят, что женщины коварны?

— Может, — Мастер грустно усмехнулся, — ты просто необъективна, м-м? Ты же… не знаю, неравнодушна ко мне. Вот и считаешь самым сильным.

— Неправильная постановка вопроса, дорогой, — отозвалась Люси, смахивая с его костюма воображаемую пылинку. — Ты самый сильный. Поэтому я к тебе неравнодушна.

Доктор-Доктор… Смотришь на меня своими полными слёз глазами и бормочешь что-то о регенерации. Как будто на Галлифрее были так глупы, чтобы, возрождая меня, дать полный цикл из тринадцати жизней. Доктор. Надеюсь, ты страдаешь. Ты ведь так хорошо умеешь это делать. Так делай. Затопи вселенную своими мучениями. Ведь, в сущности, это всё из-за тебя.

А точнее — из-за Харкнесса и его парадоксальной, возмутительной бессмертности. Довольно забавно, согласен. Помогает придумать много новых пыток. Да и щекочет что-то такое на самом донышке сознания: ощущение неправильности и хаоса. Просто прелесть.

Но потом Мастеру захотелось узнать причины. Так он увидел в голове Харкнесса далеков. И Розу. Тлеющий огонёк соперничества, проклятого соперничества с Доктором снова дал о себе знать. Мастеру захотелось сделать свою «спутницу» особенной. Она ведь вполне подходила для этого, не так ли? Уж точно куда лучше, чем бывшая лондонская продавщица. Конечно, по вине Доктора у Мастера не было всего времени и всего пространства. Зато ему по-прежнему принадлежал конец вселенной. А значит, ему не надо быть в долгу у Люси. Он мог вернуть ей те же слова:«Они умерли. Вообще все умерли, а ты живёшь. Потому что ты лучшая». Лучшая, потому что похожая на него.

Так он думал. Но Мастер недооценил слабости человеческой психики. Он хотел, чтобы эта феерия смерти и распада восхитила и вдохновила Люси, как раньше вдохновляло простоё и ёмкое словечко «геноцид» или идеи вроде«а давай сотрём с лица земли Японию». Но вместо этого в её голове что-то сломалось. Треснуло какое-то маленькое незаметное колёсико. И Люси изменилась. На любое предложение она теперь говорила только одно:

— Зачем?

Подолгу сидела, уставившись в одну точку.