История безумия

Он не хочет верить, что конец близок, ведь всё можно списать на собственный помутившийся рассудок.

Да, он знает, что безумен, ему говорят это в глаза, не скрываясь. Как это ― невменяемый, вот. Наверное, поэтому ему так легко было притворяться Грюмом, тот такой же психопат, только повёрнут на бдительности и справедливости. На чём повёрнут Барти, он и сам не смог бы объяснить. Школьником, понятное дело, на учёбе. Шутка ли, двенадцать С. О.В.! Он засыпал с хроноворотом в руке. Конечно, посещение всех занятий сразу было не его идеей, но он тогда слишком обрадовался, что отец решил им заняться, и даже не понял, в какую ловушку угодил. Держался он долго: первый срыв случился у него только зимой на четвёртом курсе, да не где-нибудь, а прямо на уроке Чар, который проходил вместе со Слизерином. У него тогда никак не получалось Акцио, и он просто опустил палочку и молча заплакал. Стыдно было до сих пор, хотя его даже никто не дразнил: у райвенкловцев были другие дела, кроме как издеваться над не слишком общительным одноклассником. Однако не бывает худа без добра, и поэтому через неделю в библиотеке между ним и баррикадой из учебников по Истории магии и Трансфигурации состоялся следующий разговор шёпотом.

― А у меня брат артефактолог! ― ни с того ни с сего сообщила баррикада, доселе тихо-мирно скрипевшая пером.

― Ну и что? ― машинально спросил Барти, недовольный тем, что ему не дают сочинить лишний фут к эссе по проблеме использования златоглазок в зельях на водной основе.

― А то, что я ему написал и спросил, как это один райвенкловец может быть на Уходе и Прорицаниях одновременно по средам, а на Древних Рунах и Маггловедении ― по пятницам! ― ехидно сообщила стопка книг. Барти похолодел: в начале третьего курса с него взяли расписку, что ни одна живая душа не узнает, в чём тут дело.

― Ну и что? ― повторил он, в то время как его перо уже заляпало чернилами чистовик эссе.

― А то, что он мне ответил! ― огрызнулась баррикада. ― Поэтому будешь мне платить за молчание!

Барти запаниковал, уже не сомневаясь, нашивка какого факультета красуется на мантии сидящего по ту сторону баррикады. К тому же, карманных денег у него не водилось ни кната, чтобы не вздумал потратить на какую-нибудь ерунду. Впрочем, разрешения в Хогсмид ему тоже никто выписывать не собирался, так что деньги были бесполезны.

― Я не могу! ― прошипел он в ответ. ― У меня… нет денег!

― Значит, будешь шоколадными лягушками платить! ― непреклонно решила стопка и, подумав, добавила: ― Как это ― у сына Крауча денег нет?

― Так! ― ответил Барти, трясясь оттого, что его постыдный секрет стал известен чужаку.

― Значит, слушай, ― надменно велела стопка. ― В воскресенье, в одиннадцать часов придёшь к портрету Варнавы, которого лупят тролли, и положишь на подоконник десять шоколадушек, понял?

― Понял, ― для виду согласился Барти. Ум и хитрость ― вещи разные, но вдруг сработает?

В воскресенье он разложил на подоконнике присланные матерью сладости и затаился в засаде, а после с удовольствием оттаскал кое-кого за рыжие патлы. Доставать палочки боялись оба, не хотели потерять баллы. Как ни странно, слизеринец признал поражение и первым протянул руку. Шоколадушек они разделили пополам и тут же съели. Руди с набитым ртом болтал про готовящуюся свадьбу брата с наследницей древнейшего и благороднейшего дома, а Барти слушал, пока проходивший мимо семикурсник-слизеринец не отнял у него последнюю лягушку, молча сунув ему под нос здоровенный волосатый кулак. Руди потом всю дорогу в Большой зал ругал наглеца грязнокровкой, который и палочку берёт не за тот конец, но Барти не жалел лягушку. В глубине его души шевелилась смутная надежда, что получил он гораздо больше.

Но воспоминания воспоминаниями, безумие безумием, а воображение у него всегда было хорошим. Поэтому Барти смотрит на секиру, не отрываясь. Ему ничего не стоит представить, как она с коротким жёстким свистом опускается на шею приговорённого. Он, конечно, знает, что в магическом мире людей казнят по-другому, но это же воображение, ему всё можно, его никак не усмирить, даже если зажмуриться и трясти головой, пока из глаз не посыплются искры. Если крепко связать, как Фенрир мелкого Малфоя, а потом бросить на скользкие доски… А уж он-то знает, как сильно пальцы Макнейра могут вцепиться в волосы на затылке, не давая вырваться.

От свиста занесённого лезвия Барти приходит в себя, постепенно понимая, что он не на эшафоте, а всего лишь в чужой комнате. Его странное поведение наверняка уже заметили, поэтому сейчас нужно унять дрожь и вести себя нормально. Как бы повёл себя нормальный человек? Подумав, Барти берёт в правую руку палочку, в левую ― канделябр и идёт осваивать комнату.

Сначала он подходит к зеркалу. Ему кажется, что оно, отражая свет, умножает его и делает ярче.