Фандом: Гарри Поттер. После 55 главы «Четверых» Барти в комнате Макнейра сражается со своими демонами.
Добавить в моё избранное
20 мин, 50 сек 378
Как можно быть таким дураком, чтобы сесть на подоконник и поставить рядом свечи, как будто специально желая показать своё местонахождение?! Естественно, из парка прекрасно видно, как он сидит, уткнувшись лицом в колени и пытаясь задремать! А комната! Как можно было подумать, что, если не видит он, не видят и его? Разумеется, там, за шторой, в притихшей комнате, уже страшными сгустками скапливается беззубая прожорливая тьма, чтобы поглотить его, едва он высунет нос!
Барти бьёт крупная дрожь. Он не знает, кому молиться и нужно ли. Занавеска шевелится, едва заметно, но уже понятно, что то, что скрывается за ней, так просто не отступит. Барти вжимается в стекло, боясь даже дышать. Недремлющая тьма преследует и мучает его с самого детства и теперь, кажется, решила убить совсем. Так страшно не было даже в Азкабане, когда терялся счёт времени, а мимо камеры то и дело с хлюпающими звуками пролетали дементоры. Хочется закрыть глаза, заткнуть уши, не видеть и не слышать, спрятаться глубоко внутри самого себя и безучастно смотреть, как тело достаётся на съедение тьме, которая не сможет добраться до души. Никогда.
Это слишком знакомый опыт, но Барти снова не может вспомнить, что такого было в его жизни, от чего приходилось так же прятаться. Почти все его назойливые воспоминания ― про отца. Он уже устал за три года относительно разумной жизни пытаться понять человека, который дал ему жизнь, но никогда не любил. Нет, почему же не любил, ведь вытащил же из тюрьмы… А что мешало ему спасти сына от Азкабана? Здесь логика упиралась в тупик. Если так ненавидел, почему не убил за преступление против Света, ведь сын столько времени был у него в руках?
Барти знает, что давно сошёл с ума, но только теперь ему приходит в голову, что, возможно, это наследственное. Он снова начинает вспоминать, каждый раз натыкаясь на пустоту, и почти забывает про тьму. Но она не даёт о себе забыть. Занавеска колышется снова, комната как будто сама по себе шуршит и потрескивает ― а может, это рассохшийся паркет? Значит, кто-то тихо ступает по нему, подкрадывается к облитой светом шторе, к съёжившемуся Барти, у которого против такого врага нет никакого оружия. Разве жгучий огонёк гдё-то внутри может быть оружием?
Тьма не дремлет, но почему-то медлит, а самому отдёрнуть занавеску и встретиться с ней лицом к лицу слишком страшно. Да и есть ли у неё лицо?
Спасение здесь только одно. Барти дотягивается до бутылки ― как кстати он её прихватил! ― и начинает глотать виски из горлышка, не чувствуя вкуса, только вышибающее горькие слёзы жжение. Пьянеет он быстро, и то, что прячется за занавеской, уже не кажется таким опасным. Барти улыбается, теперь ему почти не страшно. Наоборот, ему хорошо, как было когда-то давно, когда… да он и сам уже не помнит, когда. Мать редко обнимала его, а если ему и перепадала скупая ласка, то только тайком, пока отец не увидел и не запретил баловать.
Барти не хочет больше ничего вспоминать. Обрывки воспоминаний врываются в его сознание в самый неподходящий момент, завладевают им, заставляют забыть, где реальность, а где память. Его жизнь похожа на обвалившийся мост: семнадцать лет и три последних года, а между ними ― страшный зияющий провал, который то и дело затягивает его, где бы он ни находился. Тёмный и глубокий. Именно так Барти считает, но вообще-то его Руди этому научил, тому, что им сейчас по двадцать лет. Они оба, встретившись по ту сторону провала, ещё не сказали друг другу ни слова про то, что их связывало. Как будто познакомились только сейчас. Впрочем, как знать, может, Руди и помнит те десять шоколадных лягушек на двоих. А то, что было после… Да было ли? Недремлющая тьма только и ждёт, чтобы он вспомнил страшный год в Азкабане и невесть сколько времени в собственном доме под заклятием, когда единственным маяком была только яркая, непреходящая любовь к Лорду. Лорд единственный его понял и оценил; для этого человека стоило жить, жить и ждать его возвращения. Барти был нужен только ему, и в то время, когда старший Крауч обращался с сыном как с опасным диким животным, великий волшебник набирался сил, чтобы дать своему слуге возможность отомстить сполна. И хоть месть не принесла удовлетворения, совершившись второпях, Барти не знает, хотел бы он сделать всё заново, если бы была возможность. Он так устал, даже ненависти уже нет ни к кому. Только горечь.
Он смотрит на сгоревшие до половины свечи: они оказались не заколдованными и таяли как обыкновенные, а это значило, что скоро комната снова погрузится во мрак, ведь даже угольков в камине надолго не хватило… Барти неловкими движениями, ёрзая по подоконнику и стукаясь локтём о стекло, подбирается поближе к канделябру и задувает две свечи из трёх. Теперь можно дожить до утра, если хватит сил.
Есть ли среди его воспоминаний хоть что-то счастливое? Почти все они окрашены горечью, печалью, а ещё хуже ― стыдом. Барти не хочет даже вспоминать, как два года назад лишился невинности, ― что там, к Мордреду, вспоминать?
Барти бьёт крупная дрожь. Он не знает, кому молиться и нужно ли. Занавеска шевелится, едва заметно, но уже понятно, что то, что скрывается за ней, так просто не отступит. Барти вжимается в стекло, боясь даже дышать. Недремлющая тьма преследует и мучает его с самого детства и теперь, кажется, решила убить совсем. Так страшно не было даже в Азкабане, когда терялся счёт времени, а мимо камеры то и дело с хлюпающими звуками пролетали дементоры. Хочется закрыть глаза, заткнуть уши, не видеть и не слышать, спрятаться глубоко внутри самого себя и безучастно смотреть, как тело достаётся на съедение тьме, которая не сможет добраться до души. Никогда.
Это слишком знакомый опыт, но Барти снова не может вспомнить, что такого было в его жизни, от чего приходилось так же прятаться. Почти все его назойливые воспоминания ― про отца. Он уже устал за три года относительно разумной жизни пытаться понять человека, который дал ему жизнь, но никогда не любил. Нет, почему же не любил, ведь вытащил же из тюрьмы… А что мешало ему спасти сына от Азкабана? Здесь логика упиралась в тупик. Если так ненавидел, почему не убил за преступление против Света, ведь сын столько времени был у него в руках?
Барти знает, что давно сошёл с ума, но только теперь ему приходит в голову, что, возможно, это наследственное. Он снова начинает вспоминать, каждый раз натыкаясь на пустоту, и почти забывает про тьму. Но она не даёт о себе забыть. Занавеска колышется снова, комната как будто сама по себе шуршит и потрескивает ― а может, это рассохшийся паркет? Значит, кто-то тихо ступает по нему, подкрадывается к облитой светом шторе, к съёжившемуся Барти, у которого против такого врага нет никакого оружия. Разве жгучий огонёк гдё-то внутри может быть оружием?
Тьма не дремлет, но почему-то медлит, а самому отдёрнуть занавеску и встретиться с ней лицом к лицу слишком страшно. Да и есть ли у неё лицо?
Спасение здесь только одно. Барти дотягивается до бутылки ― как кстати он её прихватил! ― и начинает глотать виски из горлышка, не чувствуя вкуса, только вышибающее горькие слёзы жжение. Пьянеет он быстро, и то, что прячется за занавеской, уже не кажется таким опасным. Барти улыбается, теперь ему почти не страшно. Наоборот, ему хорошо, как было когда-то давно, когда… да он и сам уже не помнит, когда. Мать редко обнимала его, а если ему и перепадала скупая ласка, то только тайком, пока отец не увидел и не запретил баловать.
Барти не хочет больше ничего вспоминать. Обрывки воспоминаний врываются в его сознание в самый неподходящий момент, завладевают им, заставляют забыть, где реальность, а где память. Его жизнь похожа на обвалившийся мост: семнадцать лет и три последних года, а между ними ― страшный зияющий провал, который то и дело затягивает его, где бы он ни находился. Тёмный и глубокий. Именно так Барти считает, но вообще-то его Руди этому научил, тому, что им сейчас по двадцать лет. Они оба, встретившись по ту сторону провала, ещё не сказали друг другу ни слова про то, что их связывало. Как будто познакомились только сейчас. Впрочем, как знать, может, Руди и помнит те десять шоколадных лягушек на двоих. А то, что было после… Да было ли? Недремлющая тьма только и ждёт, чтобы он вспомнил страшный год в Азкабане и невесть сколько времени в собственном доме под заклятием, когда единственным маяком была только яркая, непреходящая любовь к Лорду. Лорд единственный его понял и оценил; для этого человека стоило жить, жить и ждать его возвращения. Барти был нужен только ему, и в то время, когда старший Крауч обращался с сыном как с опасным диким животным, великий волшебник набирался сил, чтобы дать своему слуге возможность отомстить сполна. И хоть месть не принесла удовлетворения, совершившись второпях, Барти не знает, хотел бы он сделать всё заново, если бы была возможность. Он так устал, даже ненависти уже нет ни к кому. Только горечь.
Он смотрит на сгоревшие до половины свечи: они оказались не заколдованными и таяли как обыкновенные, а это значило, что скоро комната снова погрузится во мрак, ведь даже угольков в камине надолго не хватило… Барти неловкими движениями, ёрзая по подоконнику и стукаясь локтём о стекло, подбирается поближе к канделябру и задувает две свечи из трёх. Теперь можно дожить до утра, если хватит сил.
Есть ли среди его воспоминаний хоть что-то счастливое? Почти все они окрашены горечью, печалью, а ещё хуже ― стыдом. Барти не хочет даже вспоминать, как два года назад лишился невинности, ― что там, к Мордреду, вспоминать?
Страница 5 из 6
