Подчиненный

Глава 1

Пару последних месяцев Томас каждый день решал одну и ту же арифметическую задачку: в том чтобы работать вместе с любовником, чего все-таки больше — плюсов или минусов? Чаще он приходил к однозначному выводу — плюсов. В такие дни он бывал радостно деятелен и даже время от времени — правда, только внизу и в отсутствие хозяев — не мог сдержать приветливую улыбку, при виде которой мистер Мозли, все еще не привыкший к случившимся переменам, слегка бледнел и едва не падал в обморок. Но иногда — очень редко — ответ получался «минусов», и тогда Томас был мрачен, как в старые недобрые времена, и злился на себя, на Джека, на окружающих, которым так хорошо, когда ему самому так плохо, на природу, которая сделала его таким, на судьбу, которая именно ему сдала такие карты, на бога, в которого не верил — в общем, на все мироздание.

Постепенно Томас заметил, что к решению в пользу минусов он склонялся всякий раз, когда приходилось, в соответствии со служебными обязанностями, за что-то отчитывать шофера Даунтона — и по совместительству собственного любовника. Джек на все выволочки реагировал на удивление добродушно — как, впрочем, и на любые подарки судьбы, будь то ласковое солнце или холодный ливень. Его жажда жизни, стремление пропустить через все свое существо любое мгновение бытия были столь всеобъемлющими, что это и восхищало, и пугало.

Томас чувствовал, что где-то в этом рассуждении присутствует какая-то логическая ошибка, но потратил много времени на поиски. Слишком много, пожалуй, что и не удивительно — ведь, найдя искомое, он изрядно испугался.

Тем же вечером в коттедже над гаражом он сказал Джеку — будто выпрыгивая из окопа по самому себе отданному приказу «в атаку»:

— Когда-нибудь я скажу тебе то, что даже ты не сможешь простить.

Томас знал про себя, что резок и не воздержан на язык. Расхождение во мнении с теми, кого считал друзьями, ему уже не раз обходилось слишком дорого.

— Возможно. — Джек пожал плечами так равнодушно, словно такой вариант развития событий его ничуть не трогал. — Ведь в жизни все возможно, разве не так? Но, согласись, если ты об этом думаешь, то вероятность понижается, верно? — И добавил тихо, почти шепотом: — С другой стороны, я тоже могу сказать или сделать что-то, чего ты не сможешь простить.

В его голосе звучала глухая тоска, такая беспросветная, нехарактерная для этого полного любви к миру человека, что Томас вдруг осознал: Джек только что озвучил один из страшнейших своих кошмаров, — и от этого понимания у него перехватило дыхание.

— Если тебя так… смущает, — Джек запнулся явно намеренно и улыбнулся лукаво, — что ты — мой начальник, то мы можем… гм, поменяться ролями.

Томас удивленно приподнял бровь. Игривый тон не оставлял сомнения в том, о каких ролях идет речь, но в постели они и так постоянно менялись.

— Что ты?

Джек выудил из комода развязанную ленту галстука, и вопрос стал не нужен.

Томас судорожно сглотнул. Он бы солгал, если бы сказал, что идея его совсем не привлекает — точнее, возбуждает, — но собственное тело было единственным, над чем у него почти всегда, за очень редкими исключениями, был контроль, и лишаться этого контроля добровольно было слишком страшно — до покалывания в кончиках пальцев и щемяще-сладкого холодка в животе.

— Если ты позволишь, — уверенно договорил Джек. Его глаза блестели дрожащими на ветру искрами далеких костров, что кто-то зажигает в зимней ночи; этот свет растекался по лицу и золотил длинные ресницы.

— Позволю.

Мягкая ткань не впивалась в кожу — манжеты, и те были безжалостнее. Но развязать хитрые узлы Томас не смог бы и двумя, и даже четырьмя руками: Джек во время войны служил на флоте. Да и порвать галстук было бы затруднительно — мягкая, даже нежная на ощупь ткань оказалась неожиданно прочной. Точь-в-точь как сам Джек.

Эта мысль селевым потоком залила начавшую было разгораться панику. Это Джек касался его скрещенных запястий, как касался груди и плеч, Джек гладил стянутые руки, как гладил бедра и подрагивающий низ живота.

Глаза Джека светились, словно электрические лампочки в те, самые первые дни установки, когда все казалось таким обновляющим и ярким, — и точно так же светилась его кожа. Джек весь горел изнутри — умиротворяющим ли огнем камина, возле которого тебя всегда ждут; солнечным ли жаром, растапливающим снега потерь и обид; вулканом ли страсти, выжигающем все вокруг в тот пепел, из которого бесконечно возрождается птица феникс.

Томас бездумно рванулся вперед, как всегда делал, желая прикоснуться к этому свету, но путы на руках удержали его на месте. Джек улыбнулся хищно — Томасу даже показалось, что у него удлинились клыки, — и скользнул ниже. Легко прикусил чувствительное местечко возле пупка, царапнул бедра, спустил ладони к простыням, на мгновения крепко и жадно сжал ягодицы, — а потом снова переместил руки на живот и начал сначала.