Фандом: Ориджиналы. Судьба офицера в мире боевого киберпанка.
Добавить в моё избранное
17 мин, 8 сек 306
По правде, вчера Афи действительно решила немного нарушить… уныние с отчаянием пополам заставило её буквально повиснуть на стальной поддержке.
— Вы все равно можете поехать домой. Ваша форма импланта уже не запрещена вне полигона. Пялиться будут, но… — Врач пытался ее ободрить, пока Афи наливалась мрачной, полной ярости решимостью.
Ничего она не будет снимать, и пусть папочка наконец посмотрит на реальную дочь! Сдыхать она не собиралась — не сейчас. Потом — возможно.
— Боевых вылетов не запланировано на весь ваш срок… службы.
Афи была уверена, что врач сжал слово «доживания», и взбесилась еще сильнее. Коридоры мелькали перед глазами незамеченные, рюкзак не пристраивался на имплант, и она в ярости распихала все лекарства по карманам, схватила документы и только лишь потом накинула куртку.
В зеркало она не смотрела, и так ощущая при каждом движении поднимающуюся стальную рамку, движение опорных осей, контактных штырей, впивающихся в кости. Привычная боль сопровождала движения — размашистые, полноценные, резкие. Она первый раз за год готовилась выйти с имплантом наружу, и пусть форма болталась, а груди вообще, кажется, не осталось, она намеревалась дожить до встречи с отцом.
На КПП ветер пытался растрепать ей короткий ёжик волос; пахло степью, соляркой, прохладой сухой первой осени, и вдруг — когда младший сержант проверил документы и взял под козырек — Афи ощутила мучительно-сладкую свободу.
Море открылось неожиданно, резко — аж по глазам ударило яркими отблесками. Афи выпрямилась, металл импланта хрустнул, и девчонка напротив, которая все скашивала глаза на неё, тихонько взвизгнула от восторга. Это было так странно — ей улыбались по дороге, незнакомые люди предлагали воды, какая-то старушка плакала навзрыд, сидя напротив, — ничего не говорила, просто плакала. Афи теперь, не на передовой, вдруг ощутила, за кого они сражались там, в степи. Линия фронта с агрессивной природой стала для нее такой привычной, что возвращение на обычную землю, к обычным людям, к обычным цветам, которые не пытаются содрать с тебя кожу или начихать аллергеном, к обычным собачкам и котикам, а не гигантским мутировавшим тварям, оказалось буквально перезагрузкой мозга. Она ждала смешков и неприязни, а не ореола героя.
Это так смущало. Она ни разу не открывала «чемоданчик принцессы» за весь путь, и вот сейчас, под осторожными взглядами, ощущала себя голой. Пятнистый загар никого не смущал, стальные пластины, горбившиеся из-под куртки — тоже.
Автобус остановился, и она осторожно пошла к выходу. У последнего ряда дверь дрогнула и попыталась захлопнуться, но сразу несколько рук упёрлись в неё, кто-то крикнул водителю:
— Выходят! Аттондро, арити!
Водитель огрызнулся на французском, завязалась перебранка, но стоило растерянно благодарящей Афи пойти по ступенькам, как распахнулось обе двери, а водитель, высунувшись наполовину, что-то цветисто, многослойно ей заговорил, и все говорил и говорил, когда Афи уже стояла снаружи.
— Спасибо за мир! — кричала девчушка, прижавшись к стеклу до расплющенного носа. — Мерси! Мерси! Спасибо!
На остановке было только жаркое солнце. У Афи кружилась голова от этого внезапного контакта с реальностью, а вода уже кончилась. Не будь импланта, она не смогла бы идти.
Дом впереди — далёкий, мерцающий на солнце, как конфетка, — показался где-то на другом полушарии. Примерно там, где сейчас бушевали гигантские хищные твари, пожирая друг друга и заодно кромсая солдат. Белый конфетный домик, который она ненавидела всем сердцем, в белой конфетной деревушке, где она была мерзким мосластым изгоем с другой стороны мира, дочерью психопата и истерички. Она даже французский не выучила за те пять лет, что мучилась здесь, от эвакуации и до армии.
Теперь на повороте, на бетонном блоке, где раньше чернела надпись: «Убирайтесь в свою Канаду!», висела реклама университета, основанного отцом. На ней он был куда симпатичнее, чем в жизни. В полдень деревушка как вымерла, Афи шла, и шла, и шла, взбивая белую пыль, замечая свои отражения в стёклах. Она самой себе казалась сейчас инопланетным захватчиком. Глаза слезились, губы потрескались, а дом будто не приближался — а потом оказался рядом, и она поняла, что прыгнула на импланте, как на фронте.
Кости дрожали от пригашенного импульса — но прямо перед ней была синяя дверь в белой стене. Почему-то это радовало отца, что дверь синяя. А теперь она была ещё и растрескавшаяся — так, что через трещины видно было давно затёртую надпись: «Вон!»
Как будто весь мир кричал ей: «Вернись обратно, дура! Доживи последние три-пять боёв и забудься в вечности!»
— Наконец-то. — Марго открыла перед ней дверь, и снова защипало глаза. Зазеркалье. — Пойдём, пойдём!
Прохлада дома буквально жгла кожу, и всё было, как раньше и не как раньше; Афи не успела понять, что изменилось, как её водрузили в кресло-качалку, выдали огромную чашку горячего чая и открыли окно — так, что море оказалось ещё ближе, выгнутая гигантская линза синевы.
— Вы все равно можете поехать домой. Ваша форма импланта уже не запрещена вне полигона. Пялиться будут, но… — Врач пытался ее ободрить, пока Афи наливалась мрачной, полной ярости решимостью.
Ничего она не будет снимать, и пусть папочка наконец посмотрит на реальную дочь! Сдыхать она не собиралась — не сейчас. Потом — возможно.
— Боевых вылетов не запланировано на весь ваш срок… службы.
Афи была уверена, что врач сжал слово «доживания», и взбесилась еще сильнее. Коридоры мелькали перед глазами незамеченные, рюкзак не пристраивался на имплант, и она в ярости распихала все лекарства по карманам, схватила документы и только лишь потом накинула куртку.
В зеркало она не смотрела, и так ощущая при каждом движении поднимающуюся стальную рамку, движение опорных осей, контактных штырей, впивающихся в кости. Привычная боль сопровождала движения — размашистые, полноценные, резкие. Она первый раз за год готовилась выйти с имплантом наружу, и пусть форма болталась, а груди вообще, кажется, не осталось, она намеревалась дожить до встречи с отцом.
На КПП ветер пытался растрепать ей короткий ёжик волос; пахло степью, соляркой, прохладой сухой первой осени, и вдруг — когда младший сержант проверил документы и взял под козырек — Афи ощутила мучительно-сладкую свободу.
Море открылось неожиданно, резко — аж по глазам ударило яркими отблесками. Афи выпрямилась, металл импланта хрустнул, и девчонка напротив, которая все скашивала глаза на неё, тихонько взвизгнула от восторга. Это было так странно — ей улыбались по дороге, незнакомые люди предлагали воды, какая-то старушка плакала навзрыд, сидя напротив, — ничего не говорила, просто плакала. Афи теперь, не на передовой, вдруг ощутила, за кого они сражались там, в степи. Линия фронта с агрессивной природой стала для нее такой привычной, что возвращение на обычную землю, к обычным людям, к обычным цветам, которые не пытаются содрать с тебя кожу или начихать аллергеном, к обычным собачкам и котикам, а не гигантским мутировавшим тварям, оказалось буквально перезагрузкой мозга. Она ждала смешков и неприязни, а не ореола героя.
Это так смущало. Она ни разу не открывала «чемоданчик принцессы» за весь путь, и вот сейчас, под осторожными взглядами, ощущала себя голой. Пятнистый загар никого не смущал, стальные пластины, горбившиеся из-под куртки — тоже.
Автобус остановился, и она осторожно пошла к выходу. У последнего ряда дверь дрогнула и попыталась захлопнуться, но сразу несколько рук упёрлись в неё, кто-то крикнул водителю:
— Выходят! Аттондро, арити!
Водитель огрызнулся на французском, завязалась перебранка, но стоило растерянно благодарящей Афи пойти по ступенькам, как распахнулось обе двери, а водитель, высунувшись наполовину, что-то цветисто, многослойно ей заговорил, и все говорил и говорил, когда Афи уже стояла снаружи.
— Спасибо за мир! — кричала девчушка, прижавшись к стеклу до расплющенного носа. — Мерси! Мерси! Спасибо!
На остановке было только жаркое солнце. У Афи кружилась голова от этого внезапного контакта с реальностью, а вода уже кончилась. Не будь импланта, она не смогла бы идти.
Дом впереди — далёкий, мерцающий на солнце, как конфетка, — показался где-то на другом полушарии. Примерно там, где сейчас бушевали гигантские хищные твари, пожирая друг друга и заодно кромсая солдат. Белый конфетный домик, который она ненавидела всем сердцем, в белой конфетной деревушке, где она была мерзким мосластым изгоем с другой стороны мира, дочерью психопата и истерички. Она даже французский не выучила за те пять лет, что мучилась здесь, от эвакуации и до армии.
Теперь на повороте, на бетонном блоке, где раньше чернела надпись: «Убирайтесь в свою Канаду!», висела реклама университета, основанного отцом. На ней он был куда симпатичнее, чем в жизни. В полдень деревушка как вымерла, Афи шла, и шла, и шла, взбивая белую пыль, замечая свои отражения в стёклах. Она самой себе казалась сейчас инопланетным захватчиком. Глаза слезились, губы потрескались, а дом будто не приближался — а потом оказался рядом, и она поняла, что прыгнула на импланте, как на фронте.
Кости дрожали от пригашенного импульса — но прямо перед ней была синяя дверь в белой стене. Почему-то это радовало отца, что дверь синяя. А теперь она была ещё и растрескавшаяся — так, что через трещины видно было давно затёртую надпись: «Вон!»
Как будто весь мир кричал ей: «Вернись обратно, дура! Доживи последние три-пять боёв и забудься в вечности!»
— Наконец-то. — Марго открыла перед ней дверь, и снова защипало глаза. Зазеркалье. — Пойдём, пойдём!
Прохлада дома буквально жгла кожу, и всё было, как раньше и не как раньше; Афи не успела понять, что изменилось, как её водрузили в кресло-качалку, выдали огромную чашку горячего чая и открыли окно — так, что море оказалось ещё ближе, выгнутая гигантская линза синевы.
Страница 3 из 5
