Работа над ошибками

Стальные глаза Габриэля были близко, но его красиво очерченные губы были еще ближе. Дракуле стоило лишь немного податься вперед — и он впился бы в этот рот поцелуем.

Но граф медлил. Он наслаждался этим моментом, растягивая его, как ценитель растягивает ощущение от вкуса старинного вина. От тела охотника исходил жар, Дракула физически ощущал, как сильное сердце Ван Хельсинга толчками гонит кровь по артериям — кровь алую, горячую и невообразимо страстную. Он никогда не пробовал этой крови, но знал, что ее вкус был бы самым ярким, самый потрясающим из всего, что ему удавалось испытать за четыре с половиной столетия. Ток этой крови набатом отзывался в голове графа, но все же он усилием воли взял себя в руки.

— Я не убийца, Габриэль, — негромко произнес Дракула. — Я был кем угодно: воином; государем; охотником. Я убивал, защищая свою страну. Я убивал, верша правосудие. Я убивал, добывая себе пищу. Но никто не имеет права сказать, что Влад Дракула убивал ради удовольствия.

Повелитель назначил меня своим воеводой. Я был уверен, что в Судный День я поведу его армию против ангельского воинства.

Но я ошибался. Наступает страшный век, Габриэль. Величайшее достижение Повелителя в том, что Он почти уверил мир в том, будто его не существует. Понимаешь? Нет ни Бога, ни Дьявола, ни рая, ни ада. Теперь считают, что жизнь заканчивается со смертью, что нет ни награды, ни наказания. А значит все, что можно, нужно взять от этой жизни. Нет зверя хуже, чем человек: никто на всем свете не истребляет свой собственный вид с таким же остервенением, как люди. Надо лишь дать им понять, что им это выгодно — и что им за это ничего не будет.

Ты видишь эту страшную войну? Она будет первой в бесконечной череде. Если Повелитель оставит меня в моей должности, то я снова буду вынужден выйти на арену боевых действий. Я с ничтожной армией долгие годы оборонял свою маленькую страну от двух могучих соседей — представь, что я сотворю с легионами, которые вручит мне Повелитель.

К тому же, — добавил вдруг Дракула совсем другим голосом, — с этой госпожой Гольдштейн тоже не все так просто. Она не обычный вампир: ее питает не кровь, а эмоции. А то, что госпожа Гольдштейн высасывает из своих жертв, она замещает магией своего пения. Подобно сирене эта дьяволица оплетает души тех, кто имел несчастье ее услышать. Обычно вампир не может поддерживать в подчинении более одного человека — да и это дано не всем. Но она действует другим способом, она невидимыми нитями пения связывает жертву с собой и может управлять волей многих, не прилагая к этому особых усилий. Чтобы добраться до нее, нужно перебить десятки, если не сотни людей, готовых броситься на ее защиту по первому же зову.

Ван Хельсинг сделал пару шагов назад и с размаху сел в свое прежнее кресло, обхватив голову руками.

— А если… — и вампир, и охотник, вздрогнули. В процессе своего диалога они позабыли, что находятся в комнате не одни. Тем временем Эрик, хотя и по-прежнему злился на них, услышав про пение, не смог остаться равнодушным. Не смущаясь обращенным на него вниманием, бывший Призрак продолжал: — Если эти связи прервутся?

— Тогда, конечно, было бы проще, — бросил Дракула. — Но я не представляю, что здесь можно сделать. Повелитель изобретателен, это нечто новое в его практике.

— Клин клином вышибают, — пожал плечами Эрик.

Граф задумался. В гостиной повисла тишина.

Внезапно на лице Дракулы расцвела широкая улыбка.

— Клин клином, говорите? А знаете… это очень хорошая идея!

Глава 14

Ван Хельсинг спустился в столовую и, увидев там Эрика, замешкался на пороге. Охотника и так не радовало жить под одной крышей с Дракулой, не представляя, во что это в конце концов выльется, а тут еще человек, к которому Габриэль так и не подобрал тактику поведения. Однако колебался он уже слишком долго, поэтому, мысленно сосчитав до трех, Ван Хельсинг вошел, наконец, в комнату.

— Доброе утро, месье Лефет, — максимально вежливо поздоровался Габриэль.

Эрик, взявший газету со столика неподалеку, кивнул ему и хотел было тоже ответить чем-то приветственным, как вдруг резко изменился в лице. Чашка с кофе, которую бывший Призрак держал в другой руке, со стуком соприкоснулась со столом, а по белоснежной скатерти разлился темный напиток.

— Этого не может быть! — побледневшие губы с трудом повиновались Эрику.

Ван Хельсинг, в два прыжка оказавшийся рядом, выхватил у него из рук газету. В глаза сразу бросился крупный шрифт заголовка: «Юная певица бросает вызов Богине!» И далее слова мелькали, никак не складываясь в общий смысл:«Юная певица из Парижа… бросает музыкальный вызов прекрасной Рахиль Гольдштейн… в сочельник… беспрецедентно…» И имя — «Кристин Даае».

— Я его убью, — это было сказано с такой холодной яростью, что Габриэль невольно поднял взгляд на Эрика.