Фандом: Призрак Оперы, Ван Хельсинг. Прошел не один десяток лет, а Эрик по-прежнему любит Кристин, Ван Хельсинг охотится на Дракулу, а сам Дракула пытается успеть везде, что не очень-то нравится силам, даровавшим ему Тьму. И вот однажды интересы всех сталкиваются в одной точке мироздания.
Добавить в моё избранное
213 мин, 2 сек 2697
Именно они, а не просто белковый набор питает вампира, и сейчас граф остро ощущал, как все это покидает кровь зрителей. Дракулу преследовало восприятие, будто его ограбили, увели драгоценную влагу из-под самых зубов, и это приводило в бешенство, почти лишая разума.
Госпожа Гольдштейн закончила петь, и зал зааплодировал. Впрочем, все это было излишне: что эта женщина — идеал, знали и понимали все. Высокая черноволосая красавица в алом платье улыбнулась краешками губ, и зрители затаили дыхание: богиня дарила им улыбку.
Сирена сошла со сцены и устроилась в первом ряду, совсем близко от тех, кто пришел свергать ее. Проходя мимо Дракулы, Рахиль Гольдштейн понимающе усмехнулась, и ее неприступно-величественный вид говорил: все зря; нелепая, глупая, бесполезная попытка.
На сцене появилась Кристин. Венская аристократия встретила ее холодно-насмешливым молчанием: так вот какова дерзкая французская певичка. Впрочем, менее всего Кристин смотрелась дерзкой. Напротив, казалось, что она вот-вот потеряет сознание.
Правая рука Ван Хельсинга невольно потянулась погладить смокинг — там, с внутренней стороны, притаились освященные серебряные стилеты. Кажется, у него будет только одна попытка — дальше эта безмозглая толпа прикроет собой дьяволицу.
Но тут m-lle Даае запела. Ее голос был несколько выше, чем у Рахиль Гольдштейн, и далеко не столь чувственный. Но в нем прозвучала такая глубокая нежность, что усмешки начали потихоньку сползать с лиц зрителей.
Кристин пела. Габриэль не запомнил, что именно, он ощутил лишь, что его сердце внезапно забилось сильнее — так, будто всю предыдущую жизнь оно молчало. Что-то — не сердце, но находящееся где-то рядом — рванулось, стремясь ввысь. То ли свет так играл с белоснежным нарядом поющей девушки, то ли нечто еще, но охотнику казалось, что Кристин окружает сияние, не ослепительное, но создающееся неземной ореол.
— Я не хочу, чтобы ты уезжал, Влад!
Три года разницы — целая пропасть в таком возрасте, но Габриэль всеми силами старался показать, что он достоин находиться рядом со вторым сыном воеводы.
— Я тоже не хочу… Но решаю не я, — уже сейчас густые брови на загорелом от постоянно присутствия на свежем воздухе лице мальчика недовольно нахмурились.
— Турки убьют тебя! — куда подевалась решимость выглядеть взрослым и серьезным? Светловолосый мальчишка бросился на шею своего старшего друга. Помедлив, тот обнял вздрагивающие плечи.
— А если я не поеду, они убьют отца.
На крепких, с мозолями от меча ладонях — алые подтеки. Сладкие, пьяняще пахнущие пригоршни подносятся к лицу сероглазого молодого человека, и тот ест с этих родных ладоней спелые ягоды. Эти руки уже не раз обагряла кровь, но сейчас в них земляника, и нет ничего слаще. Разве что… губы? Габриэль поднимает голову и видит широкую белозубую улыбку. И рот — алый, как земляника, как кровь. И юный воин впивается губами в этот зовущий рот.
— Габриэль… Ты дурак…
По бледным губам скользнула улыбка.
— И не смей усмехаться! Ты мог погибнуть! Зачем ты туда полез? — в таких близких и любимых карих глазах тревога.
— А если б я не полез, погиб бы ты, — светловолосый мужчина с трудом выталкивает из себя слова. — Как же я без тебя, а, Влад?
Улыбки, жесты, взгляды, слова, объятия. Калейдоскоп, целая жизнь, промчавшаяся перед взглядом. Теплые руки, теплые глаза, теплая душа. Как мне тебя не хватает! Мучительно больно, каждый вздох — как пытка, но ни за что на свете он не хочет вновь потерять эти воспоминания. Что угодно! Пусть он лишится руки или глаза — но не их, не этих светлых, горьких воспоминаний.
Сердце Дракулы не билось, и разум не затуманивался. Свет, исходящий от Кристин Даае, заставил графа плотно откинуться на спинку кресла — дальше отступать было некуда. Этот свет не то чтобы причинял боль, но темная душа Влада ныла, как старая рана. Что-то, чему в ней не было места, отчаянно пыталось пробудиться. «Неужели получилось?! — отстраненно подумал граф. Эта девочка поет, как ангел!»
А Эрик не думал ни о чем. Он смотрел на Кристин и, наверное, единственный во всем зале видел, что она смотрит на него. Впервые маленькая m-lle Даае смотрела ему прямо в глаза, всю песню, не отводя взора. И сердце бывшего Призрака болезненно сжималось, ему казалось, что он не в силах будет вынести тех чистоты и света, какие обрушивались на него в эти мгновения.
Когда пение закончилось, на некоторое время воцарилась мертвая тишина. Люди не могли прийти в себя. Кристин замерла на сцене, не в силах пошевелиться — и тут зал взорвался аплодисментами. Зрители вставали и продолжали хлопать, а хрупкая девушка в белом платье застыла неподвижно, будто не принадлежа этому миру.
— Габриэль, сейчас!
Ван Хельсинг вздрогнул, услышав, нет, скорее, почувствовав горячий шепот в своем ухе. Он так погрузился в свои воспоминания, что не сразу сообразил, где он находится, и что ему нужно сделать.
Госпожа Гольдштейн закончила петь, и зал зааплодировал. Впрочем, все это было излишне: что эта женщина — идеал, знали и понимали все. Высокая черноволосая красавица в алом платье улыбнулась краешками губ, и зрители затаили дыхание: богиня дарила им улыбку.
Сирена сошла со сцены и устроилась в первом ряду, совсем близко от тех, кто пришел свергать ее. Проходя мимо Дракулы, Рахиль Гольдштейн понимающе усмехнулась, и ее неприступно-величественный вид говорил: все зря; нелепая, глупая, бесполезная попытка.
На сцене появилась Кристин. Венская аристократия встретила ее холодно-насмешливым молчанием: так вот какова дерзкая французская певичка. Впрочем, менее всего Кристин смотрелась дерзкой. Напротив, казалось, что она вот-вот потеряет сознание.
Правая рука Ван Хельсинга невольно потянулась погладить смокинг — там, с внутренней стороны, притаились освященные серебряные стилеты. Кажется, у него будет только одна попытка — дальше эта безмозглая толпа прикроет собой дьяволицу.
Но тут m-lle Даае запела. Ее голос был несколько выше, чем у Рахиль Гольдштейн, и далеко не столь чувственный. Но в нем прозвучала такая глубокая нежность, что усмешки начали потихоньку сползать с лиц зрителей.
Кристин пела. Габриэль не запомнил, что именно, он ощутил лишь, что его сердце внезапно забилось сильнее — так, будто всю предыдущую жизнь оно молчало. Что-то — не сердце, но находящееся где-то рядом — рванулось, стремясь ввысь. То ли свет так играл с белоснежным нарядом поющей девушки, то ли нечто еще, но охотнику казалось, что Кристин окружает сияние, не ослепительное, но создающееся неземной ореол.
— Я не хочу, чтобы ты уезжал, Влад!
Три года разницы — целая пропасть в таком возрасте, но Габриэль всеми силами старался показать, что он достоин находиться рядом со вторым сыном воеводы.
— Я тоже не хочу… Но решаю не я, — уже сейчас густые брови на загорелом от постоянно присутствия на свежем воздухе лице мальчика недовольно нахмурились.
— Турки убьют тебя! — куда подевалась решимость выглядеть взрослым и серьезным? Светловолосый мальчишка бросился на шею своего старшего друга. Помедлив, тот обнял вздрагивающие плечи.
— А если я не поеду, они убьют отца.
На крепких, с мозолями от меча ладонях — алые подтеки. Сладкие, пьяняще пахнущие пригоршни подносятся к лицу сероглазого молодого человека, и тот ест с этих родных ладоней спелые ягоды. Эти руки уже не раз обагряла кровь, но сейчас в них земляника, и нет ничего слаще. Разве что… губы? Габриэль поднимает голову и видит широкую белозубую улыбку. И рот — алый, как земляника, как кровь. И юный воин впивается губами в этот зовущий рот.
— Габриэль… Ты дурак…
По бледным губам скользнула улыбка.
— И не смей усмехаться! Ты мог погибнуть! Зачем ты туда полез? — в таких близких и любимых карих глазах тревога.
— А если б я не полез, погиб бы ты, — светловолосый мужчина с трудом выталкивает из себя слова. — Как же я без тебя, а, Влад?
Улыбки, жесты, взгляды, слова, объятия. Калейдоскоп, целая жизнь, промчавшаяся перед взглядом. Теплые руки, теплые глаза, теплая душа. Как мне тебя не хватает! Мучительно больно, каждый вздох — как пытка, но ни за что на свете он не хочет вновь потерять эти воспоминания. Что угодно! Пусть он лишится руки или глаза — но не их, не этих светлых, горьких воспоминаний.
Сердце Дракулы не билось, и разум не затуманивался. Свет, исходящий от Кристин Даае, заставил графа плотно откинуться на спинку кресла — дальше отступать было некуда. Этот свет не то чтобы причинял боль, но темная душа Влада ныла, как старая рана. Что-то, чему в ней не было места, отчаянно пыталось пробудиться. «Неужели получилось?! — отстраненно подумал граф. Эта девочка поет, как ангел!»
А Эрик не думал ни о чем. Он смотрел на Кристин и, наверное, единственный во всем зале видел, что она смотрит на него. Впервые маленькая m-lle Даае смотрела ему прямо в глаза, всю песню, не отводя взора. И сердце бывшего Призрака болезненно сжималось, ему казалось, что он не в силах будет вынести тех чистоты и света, какие обрушивались на него в эти мгновения.
Когда пение закончилось, на некоторое время воцарилась мертвая тишина. Люди не могли прийти в себя. Кристин замерла на сцене, не в силах пошевелиться — и тут зал взорвался аплодисментами. Зрители вставали и продолжали хлопать, а хрупкая девушка в белом платье застыла неподвижно, будто не принадлежа этому миру.
— Габриэль, сейчас!
Ван Хельсинг вздрогнул, услышав, нет, скорее, почувствовав горячий шепот в своем ухе. Он так погрузился в свои воспоминания, что не сразу сообразил, где он находится, и что ему нужно сделать.
Страница 50 из 59
