Фандом: Средиземье Толкина. Над чёрным частоколом леса уже садилось перезрелое красноватое солнце, слепя глаза и путаясь меж шершавыми стволами сосен. Становилось холодно, и от земли уже потянуло тяжёлым запахом грибов и перегноя.
Добавить в моё избранное
21 мин, 23 сек 326
Мэй хотела вернуться домой, забрать тёплые вещи и отправиться странствовать, раз уж участи лучше ей не придумала судьба. Но скоро она поняла, что заблудилась.
Бродя среди чащи, девушка пыталась идти на запад, за солнцем, но быстро выдохлась и в отчаянии села на поваленное дерево рядом с муравейником.
Густой мрак спустился на лес. Комарьё зазвенело громко и кровожадно. Жуткие тени поползли по земле, пугая до дрожи, и Мэй вспомнились страшные истории про умертвий, которые охотятся за живыми и выпивают душу. Дрожа от холода, она сильнее сжала сук и сощурилась в кромешной тьме. Где-то в вышине зловеще ухал филин, призывая беду на её голову. Далеко за холмом тоскливо завыл волк, собирая стаю на охоту, и сердце Мэй сжалось от ужаса.
И вдруг среди ночных шорохов зверей и резких криков козодоя послышались живые голоса. Кажется, человеческие, но Мэй не могла разобрать ни слова в этой речи.
Среди них выбрался приятный и низкий мужской, и он перекрыл все иные, заслонив всё собою.
Этот голос манил. Он ласкал душу, словно глядя по голове тёплой ладонью и обещая покой и радость. А ещё он звал именно её. Её одну. Мэй понятия не имела, откуда знала это, и просто шла на звук, ощущая, как предчувствие чего-то важного стучит в висках и в груди.
И что самое удивительное, чащоба, такая страшная и непролазная, вдруг превратилась в гостеприимный лес с широкой тропинкой. Деревья сами отгибали назад свои сучья, кусты прятали острые колючки, пни и валежник послушно расступались, давая дорогу. Будто вели её к тёплому огоньку костра на широкой поляне, скрытой жёсткими зарослями вереска.
«Пусть даже попаду к лесным разбойникам, пусть! — рассудила девушка. — Всё лучше, чем погибнуть в пасти страшных зверей или лапах орков. Может, разбойников получится обмануть…»
Спрятавшись за кустами, Мэй пригляделась. Люди оказались непривычно высокими мужчинами в богатых одеждах, расшитых серебром и золотом. Рядом всхрапывали стреноженные кони, а чуть дальше темнела оленья туша, которую разделывал один из незнакомцев. Они часто прикладывались к фляжкам, хохотали в голос, а кое-кто пританцовывал, видимо, отмечая поимку хорошей добычи.
«Охотники», — догадалась Мэй.
Она не могла отвести глаз от того, что стоял у самого костра: статного, с длинными золотистыми волосами, в тёмно-красной рубашке и высоких узорчатых сапогах. Отблески пламени бежали по его прекрасному лицу, приковывая взгляд. Именно от его голоса по коже растекалось тепло.
Кто-то окликнул его на незнакомом языке, и золотоволосый обернулся. По тону и жестам Мэй догадалась, что речь идёт о какой-то охоте. Второй, темноволосый, в чём-то мягко убеждал его с весёлой улыбкой, и тут золотоволосый обернулся. Мэй проследила за его взглядом и увидела юношу в зелёном, удивительно похожего на него. Вне всяких сомнений он приходится ему сыном. И юноша с той же весёлой горячностью поддержал темноволосого. В спор вскоре вступили и другие охотники, посыпался смех и шутки, но золотоволосый жестом приказал им замолчать.
«Он их король, — с восторгом поняла Мэй, разглядев, наконец, остроконечные уши, — Туата де Даннан. Настоящие!»
Король закрыл глаза и поднял лицо к небу, полному звёзд. Он развёл в стороны руки и негромко запел.
Мэй вся сжалась: от мелодичного голоса по коже бежали мурашки. Она подавила острое желание подойти ближе, чтобы лучше расслышать и рассмотреть короля.
Песня подчиняла себе не только её: весь лес и даже пламя костра замерло, очарованное этим пением. Мэй смутно слышала, как кто-то из свиты наигрывал на маленькой арфе, но мелодия оставалась на заднем фоне, как оправа для дивного самоцвета, который переливался в ночном воздухе звучным мужским голосом.
Девушка изо всех сил вцепилась в ветку, чтобы не подчиниться, ибо он звал её. Призывал так, что ноги сами против воли несли к костру, так, что горели щёки. Пылала вся кожа, а где-то внизу живота всё припекло, будто приложили нагретый камень. Мэй затрясло. Рот наполнился слюной, глаза закатились от перенапряжения, но девушка не сдавалась.
А голос был неумолим. Он обещал несбыточное и сладкое, требовал её, повелевал явиться и властвовал над всею сутью.
Мэй со стоном упала на землю, не в силах больше бороться с колдовством, ветки куста упруго качнулись и зашумели. И тут же пение смолкло, с поляны раздались встревоженные голоса.
Мэй очнулась и бросилась бежать, задыхаясь от страха. Пару мгновений назад она готова была шагнуть к костру и обнаружить себя, но теперь, когда её застанут распалённую и подсматривающую — убьют, просто уьют!
Вот только мрачный лес никак не был согласен с ней, прежде такой обманчиво гостеприимный, он теперь снова превратился в глухую непролазную чащобу. Деревья смыкались плотной стеной, колючие кусты в кровь раздирали беззащитные ноги в башмаках, а дорогое платье треснуло у бедра на каком-то повороте.
Бродя среди чащи, девушка пыталась идти на запад, за солнцем, но быстро выдохлась и в отчаянии села на поваленное дерево рядом с муравейником.
Густой мрак спустился на лес. Комарьё зазвенело громко и кровожадно. Жуткие тени поползли по земле, пугая до дрожи, и Мэй вспомнились страшные истории про умертвий, которые охотятся за живыми и выпивают душу. Дрожа от холода, она сильнее сжала сук и сощурилась в кромешной тьме. Где-то в вышине зловеще ухал филин, призывая беду на её голову. Далеко за холмом тоскливо завыл волк, собирая стаю на охоту, и сердце Мэй сжалось от ужаса.
И вдруг среди ночных шорохов зверей и резких криков козодоя послышались живые голоса. Кажется, человеческие, но Мэй не могла разобрать ни слова в этой речи.
Среди них выбрался приятный и низкий мужской, и он перекрыл все иные, заслонив всё собою.
Этот голос манил. Он ласкал душу, словно глядя по голове тёплой ладонью и обещая покой и радость. А ещё он звал именно её. Её одну. Мэй понятия не имела, откуда знала это, и просто шла на звук, ощущая, как предчувствие чего-то важного стучит в висках и в груди.
И что самое удивительное, чащоба, такая страшная и непролазная, вдруг превратилась в гостеприимный лес с широкой тропинкой. Деревья сами отгибали назад свои сучья, кусты прятали острые колючки, пни и валежник послушно расступались, давая дорогу. Будто вели её к тёплому огоньку костра на широкой поляне, скрытой жёсткими зарослями вереска.
«Пусть даже попаду к лесным разбойникам, пусть! — рассудила девушка. — Всё лучше, чем погибнуть в пасти страшных зверей или лапах орков. Может, разбойников получится обмануть…»
Спрятавшись за кустами, Мэй пригляделась. Люди оказались непривычно высокими мужчинами в богатых одеждах, расшитых серебром и золотом. Рядом всхрапывали стреноженные кони, а чуть дальше темнела оленья туша, которую разделывал один из незнакомцев. Они часто прикладывались к фляжкам, хохотали в голос, а кое-кто пританцовывал, видимо, отмечая поимку хорошей добычи.
«Охотники», — догадалась Мэй.
Она не могла отвести глаз от того, что стоял у самого костра: статного, с длинными золотистыми волосами, в тёмно-красной рубашке и высоких узорчатых сапогах. Отблески пламени бежали по его прекрасному лицу, приковывая взгляд. Именно от его голоса по коже растекалось тепло.
Кто-то окликнул его на незнакомом языке, и золотоволосый обернулся. По тону и жестам Мэй догадалась, что речь идёт о какой-то охоте. Второй, темноволосый, в чём-то мягко убеждал его с весёлой улыбкой, и тут золотоволосый обернулся. Мэй проследила за его взглядом и увидела юношу в зелёном, удивительно похожего на него. Вне всяких сомнений он приходится ему сыном. И юноша с той же весёлой горячностью поддержал темноволосого. В спор вскоре вступили и другие охотники, посыпался смех и шутки, но золотоволосый жестом приказал им замолчать.
«Он их король, — с восторгом поняла Мэй, разглядев, наконец, остроконечные уши, — Туата де Даннан. Настоящие!»
Король закрыл глаза и поднял лицо к небу, полному звёзд. Он развёл в стороны руки и негромко запел.
Мэй вся сжалась: от мелодичного голоса по коже бежали мурашки. Она подавила острое желание подойти ближе, чтобы лучше расслышать и рассмотреть короля.
Песня подчиняла себе не только её: весь лес и даже пламя костра замерло, очарованное этим пением. Мэй смутно слышала, как кто-то из свиты наигрывал на маленькой арфе, но мелодия оставалась на заднем фоне, как оправа для дивного самоцвета, который переливался в ночном воздухе звучным мужским голосом.
Девушка изо всех сил вцепилась в ветку, чтобы не подчиниться, ибо он звал её. Призывал так, что ноги сами против воли несли к костру, так, что горели щёки. Пылала вся кожа, а где-то внизу живота всё припекло, будто приложили нагретый камень. Мэй затрясло. Рот наполнился слюной, глаза закатились от перенапряжения, но девушка не сдавалась.
А голос был неумолим. Он обещал несбыточное и сладкое, требовал её, повелевал явиться и властвовал над всею сутью.
Мэй со стоном упала на землю, не в силах больше бороться с колдовством, ветки куста упруго качнулись и зашумели. И тут же пение смолкло, с поляны раздались встревоженные голоса.
Мэй очнулась и бросилась бежать, задыхаясь от страха. Пару мгновений назад она готова была шагнуть к костру и обнаружить себя, но теперь, когда её застанут распалённую и подсматривающую — убьют, просто уьют!
Вот только мрачный лес никак не был согласен с ней, прежде такой обманчиво гостеприимный, он теперь снова превратился в глухую непролазную чащобу. Деревья смыкались плотной стеной, колючие кусты в кровь раздирали беззащитные ноги в башмаках, а дорогое платье треснуло у бедра на каком-то повороте.
Страница 2 из 6
