Фандом: Гарри Поттер. О попытке отделить зерна от плевел, посадить семь розовых кустов и познать самое себя.
Добавить в моё избранное
181 мин, 22 сек 1540
— Если вы хотите вернуться к обсуждению вопроса о роли магического сообщества в решении глобальных проблем человечества, то необходимо найти оппонента. Мистер Росс, видимо, нас игнорирует, — Панси наклонилась, чтобы достать из ящика перо.
— Мистер Росс пришел, профессор, — Паркинсон никогда бы не подумала, что будет так счастлива услышать наглый голос Илая.
Это была победа. Маленькая, но ее собственная.
— Мисс Малфой, — снова улыбнулась Панси. Впервые за все это время — открыто и искренне. — Не могли бы вы отнести записку профессору Грейнджер?
На клочке пергамента, явно оторванном наспех от ученической работы, затейливым почерком с наклоном влево было написано:
«Грейнджер!»
Ты вправе злиться, но я не приду работать над открытым уроком. У меня тут стихийно образовался «Римский клуб», если тебе о чем-то говорит это название. В конце концов, это мой открытый урок, мое рабочее место и, если уж на то пошло, исключительно мои проблемы.
Так что приятного тебе вечера, Грейнджер!
Паркинсон«.»
Темные коридоры Хогвартса, увешанные дремлющими портретами, казались безжизненными, но при этом странно родными.
Отправить по спальням студентов, не на шутку заспоривших о роли магического сообщества в решении глобальных проблем мира, оказалось довольно сложно. Пришлось соврать, что сегодня вечером дежурит профессор Снейп, и угроза лишиться нескольких десятков баллов разом заставила счастливых и довольных семикурсников разойтись за полчаса до вечернего колокола.
Выпроводив учащихся, Паркинсон с трудом подавила желание пойти в свою комнату. Традиционное чаепитие преподавателей должно было уже закончиться, поэтому Панси, прихватив пластинки, отправилась в учительскую, чтобы отобрать музыку для занятия.
Панси рассмеялась, заметив, что машинально замедлила шаги, добравшись до памятного поворота, на котором в прошлый раз подслушала разговор Снейпа и Грейнджер. Сегодня коридор был пуст.
Интересно, какие бумаги отказывается подписывать Грейнджер?
«Да, Паркинсон, именно об этом и нужно сейчас думать. Больше же не о чем».
Сказав пароль, Панси вошла в учительскую. К счастью, в комнате действительно никого не оказалось. Граммофон стоял на самом видном месте; в шкафу нашлись турка, молотый кофе и остатки печенья. Паркинсон с облегчением сбросила туфли у порога и принялась за работу.
Вошедший через полчаса Невилл увидел занимательную картину: скрестив по-турецки босые ноги, Панси Паркинсон сидела на ковре у камина с закрытыми глазами. В левой руке — чашка кофе, в правой — перо, которым Паркинсон делала пометки. Из трубы граммофона гремел «Полет валькирий» Рихарда Вагнера.
Панси была настолько поглощена музыкой, что не услышала скрип дверных петель. Паркинсон думала.
Наступившая ясность была как никогда кстати. Панси размышляла о войне, которая закончилась пять лет назад, но для некоторых продолжалась до сих пор в душах и сердцах. О войне, которая унесла жизни стольких людей, но была напрасной, потому что мир не стал лучше. В нем по-прежнему есть чистокровные и магглорожденные, кризисы и бедствия, герои и трусы, гении и злодеи. Но, может быть, так и должно быть?
Панси думала о том, что у Снейпа (Мерлин — у Снейпа!), очевидно, роман с Грейнджер (Мерлин — с Грейнджер… И, видимо, все серьезно, потому что размолвка между ними, свидетельницей которой Паркинсон невольно стала, тоже была нешуточной. Понять, как такой роман вообще мог возникнуть, Панси оказалась не способна, но, в сущности, что она знала об этих двоих? И сальноволосый ублюдок Снейп, и растрепанная заучка Грейнджер остались в прошлом. Они обитали совсем в ином Хогвартсе, там, где мир делился на черное и белое, а у слизеринской принцессы Панси Паркинсон было все, чего только можно пожелать.
Панси думала и о Невилле Лонгботтоме. Можно считать, впервые с того вечера в учительской за чашкой кофе. Тогда у Паркинсон мелькнула странная, предательская мысль, что, возможно, в какой-то иной реальности они вполне могли бы стать друзьями. Впрочем, Панси гнала ее как можно дальше из сознания, списывая само появление подобной мысли на дурацкую привычку привязываться к любому, кто проявит хоть каплю внимания. Сегодняшний день в очередной раз показал, насколько такие ожидания нелепы.
Черт, почему же так больно?!
«Отвыкла быть преданной и брошенной, только и всего. Ты размякла, Панси».
Да, просто размякла. Расслабилась, привыкла к дружескому отношению в противовес недоброжелательности всех остальных. Поверила в то, что для Лонгботтома ее статус предательницы ничего не значит. И даже не подумала, что Невилл окажется настолько лицемерным.
Ничего, все пустяки. Все проходит, пройдет и это.
Отзвучал последний аккорд. Наступившая тишина была настолько пронзительной, что Панси едва не вылила на себя остатки кофе, услышав голос Лонгботтома:
— Почему ты не пришла за патефоном?
— Мистер Росс пришел, профессор, — Паркинсон никогда бы не подумала, что будет так счастлива услышать наглый голос Илая.
Это была победа. Маленькая, но ее собственная.
— Мисс Малфой, — снова улыбнулась Панси. Впервые за все это время — открыто и искренне. — Не могли бы вы отнести записку профессору Грейнджер?
На клочке пергамента, явно оторванном наспех от ученической работы, затейливым почерком с наклоном влево было написано:
«Грейнджер!»
Ты вправе злиться, но я не приду работать над открытым уроком. У меня тут стихийно образовался «Римский клуб», если тебе о чем-то говорит это название. В конце концов, это мой открытый урок, мое рабочее место и, если уж на то пошло, исключительно мои проблемы.
Так что приятного тебе вечера, Грейнджер!
Паркинсон«.»
Темные коридоры Хогвартса, увешанные дремлющими портретами, казались безжизненными, но при этом странно родными.
Отправить по спальням студентов, не на шутку заспоривших о роли магического сообщества в решении глобальных проблем мира, оказалось довольно сложно. Пришлось соврать, что сегодня вечером дежурит профессор Снейп, и угроза лишиться нескольких десятков баллов разом заставила счастливых и довольных семикурсников разойтись за полчаса до вечернего колокола.
Выпроводив учащихся, Паркинсон с трудом подавила желание пойти в свою комнату. Традиционное чаепитие преподавателей должно было уже закончиться, поэтому Панси, прихватив пластинки, отправилась в учительскую, чтобы отобрать музыку для занятия.
Панси рассмеялась, заметив, что машинально замедлила шаги, добравшись до памятного поворота, на котором в прошлый раз подслушала разговор Снейпа и Грейнджер. Сегодня коридор был пуст.
Интересно, какие бумаги отказывается подписывать Грейнджер?
«Да, Паркинсон, именно об этом и нужно сейчас думать. Больше же не о чем».
Сказав пароль, Панси вошла в учительскую. К счастью, в комнате действительно никого не оказалось. Граммофон стоял на самом видном месте; в шкафу нашлись турка, молотый кофе и остатки печенья. Паркинсон с облегчением сбросила туфли у порога и принялась за работу.
Вошедший через полчаса Невилл увидел занимательную картину: скрестив по-турецки босые ноги, Панси Паркинсон сидела на ковре у камина с закрытыми глазами. В левой руке — чашка кофе, в правой — перо, которым Паркинсон делала пометки. Из трубы граммофона гремел «Полет валькирий» Рихарда Вагнера.
Панси была настолько поглощена музыкой, что не услышала скрип дверных петель. Паркинсон думала.
Наступившая ясность была как никогда кстати. Панси размышляла о войне, которая закончилась пять лет назад, но для некоторых продолжалась до сих пор в душах и сердцах. О войне, которая унесла жизни стольких людей, но была напрасной, потому что мир не стал лучше. В нем по-прежнему есть чистокровные и магглорожденные, кризисы и бедствия, герои и трусы, гении и злодеи. Но, может быть, так и должно быть?
Панси думала о том, что у Снейпа (Мерлин — у Снейпа!), очевидно, роман с Грейнджер (Мерлин — с Грейнджер… И, видимо, все серьезно, потому что размолвка между ними, свидетельницей которой Паркинсон невольно стала, тоже была нешуточной. Понять, как такой роман вообще мог возникнуть, Панси оказалась не способна, но, в сущности, что она знала об этих двоих? И сальноволосый ублюдок Снейп, и растрепанная заучка Грейнджер остались в прошлом. Они обитали совсем в ином Хогвартсе, там, где мир делился на черное и белое, а у слизеринской принцессы Панси Паркинсон было все, чего только можно пожелать.
Панси думала и о Невилле Лонгботтоме. Можно считать, впервые с того вечера в учительской за чашкой кофе. Тогда у Паркинсон мелькнула странная, предательская мысль, что, возможно, в какой-то иной реальности они вполне могли бы стать друзьями. Впрочем, Панси гнала ее как можно дальше из сознания, списывая само появление подобной мысли на дурацкую привычку привязываться к любому, кто проявит хоть каплю внимания. Сегодняшний день в очередной раз показал, насколько такие ожидания нелепы.
Черт, почему же так больно?!
«Отвыкла быть преданной и брошенной, только и всего. Ты размякла, Панси».
Да, просто размякла. Расслабилась, привыкла к дружескому отношению в противовес недоброжелательности всех остальных. Поверила в то, что для Лонгботтома ее статус предательницы ничего не значит. И даже не подумала, что Невилл окажется настолько лицемерным.
Ничего, все пустяки. Все проходит, пройдет и это.
Отзвучал последний аккорд. Наступившая тишина была настолько пронзительной, что Панси едва не вылила на себя остатки кофе, услышав голос Лонгботтома:
— Почему ты не пришла за патефоном?
Страница 25 из 55
