Фандом: Гарри Поттер. Сколько раз нам говорят — перелюбишь, позабудешь, все пройдет… Но оно не проходит, не забывается, остается в сердце холодной искрой, готовой разгореться со страшным жаром. Сколько раз увлечения детства определяют нашу последующую жизнь?
Добавить в моё избранное
52 мин, 2 сек 704
Я же выбирала себе одежду так, чтобы не казаться глупой и наивной малолеткой. Я хотела, чтобы во мне все увидели взрослую.
Отец улыбался, оплачивая покупки, но, когда мы вышли за порог гостеприимного ателье, произнес:
— Нарцисса, да твой гардероб нам вышел почти по цене материнских мантий. Решили совсем разорить меня? — ласковая рука противоречила смыслу сказанного. И я только крепко прижалась к отцу, счастливо улыбаясь и сожалея, что не могу объяснить ему одну простую истину — настоящие королевы не могут позволить себе выглядеть плохо.
— Я так тебя люблю, папочка, — прошептала я вместо всего этого и, увидев счастливую улыбку обычно занятого своими делами отца, почувствовала, как в сердце упрочнился фундамент моей уверенности в своих силах.
Первые три года в Хогвартсе для меня пролетели незаметно. Столько нового, неизведанного открывалось передо мной… только протяни руку, и оно станет твоим. Для меня Хогвартс не был той волшебной сказкой, которая очаровывала магглорожденных, для меня он стал просто местом, где я могла узнать что-то новое: необязательно полезное, но точно интересное. С одной стороны, я сожалела, что магия для меня не открывалась постепенно, что все это я уже видела в исполнении других, с другой же, давало мне лишний толчок, чтобы усерднее заниматься и скорее достичь результатов. Я старалась, чтобы отец мной гордился…
Чтобы он тоже мог бы мной гордиться.
Люциуса Малфоя я заметила еще во время распределения. На его светлых волосах играли блики свечей, создавая вокруг головы сверкающий венец. Мне не было видно с места, где я стояла, его лица, но так хотелось надеяться, что оно будет таким же выразительным, как и у его отца.
— Нарцисса Блэк! — громко назвала МакГонагалл мое имя. И я, расправив плечи и гордо вздернув подбородок, пошла вперед. Старинный артефакт на моей голове задумался, словно сомневаясь, но потом громко огласил свой вердикт: — Слизерин!
В момент, когда я сняла Шляпу, чтобы передать профессору МакГонагалл, мне показалось, что в голове скользнула прохладная чужеродная мысль: «Короли не умеют любить».
«Вздор», — подумала я и поспешила избавиться от своевольного артефакта, не слишком аккуратно сунув Шляпу в руки декана Гриффиндора. Меня ждала моя новая семья на следующие семь лет.
Я шла к столу, чувствуя, как замирает сердце, шла и считала тогда шаги до него. «Пять, четыре, три, два, один…» Открыла рот, чтобы спросить, да так и не задала вопроса: повернувшийся ко мне в профиль Малфой-младший совсем не был похож на своего отца. У них вообще не было ничего общего, кроме цвета волос, а глаза… мое самое большое разочарование — они были обычными. В них не было неповторимого сияния глаз Абрахаса, его воли и силы. Они были просто другими, глаза незнакомого, малоинтересного человека. Все длилось меньше секунды, но и этого времени хватило, чтобы я ловко сменила приоритеты и направилась к своим одногруппникам.
Годы меняли каждого из нас, перекраивали на свое усмотрение и заставляли взрослеть. Кто-то становился внушительнее, а кто-то наоборот — делался тусклым и незаметным, словно растворяясь в толпе. Кто-то становился добрее, а кто-то примыкал к другому лагерю, исповедовавшему грубую силу. Время касалось своим крылом нас всех: кого-то больше, кого-то меньше, но прежним не остался никто.
Малфой вытянулся, возмужал, утратил мальчишескую непосредственность, приправленную воспитанием, и стал по-настоящему интересным молодым человеком. Светлые волосы посветлели еще больше, а в глазах отразилась спокойная уверенность в своих силах. Иногда, когда пламя камина неярко освещало общую гостиную, я наблюдала за ним, читающим книгу при свете огня. Пламя бросало на его лицо странные тени, скрадывающие черты и фигуру, делая чуть бесплотным и неосязаемым. В такие моменты я затаивала дыхание и смотрела на него, не в силах отвести глаз, ведь передо мной оживала моя мечта — Абрахас Малфой. Я до боли стискивала пальцы на крепком переплете книги, боясь выдать себя хоть одним неверным движением, крепко сжимала губы, чтобы они, непослушные моей воли, не прошептали любимое имя. Корила себя за несдержанность, за то, что за все прошедшие годы так и не стала достойной его. Но, в то же время, была безумно счастлива, что он приходил ко мне, пусть и вот так, в облике родного сына, но находился рядом, и я чувствовала, как обманувшееся слепой надеждой сердце начинало свой бешеный ритм.
Рождество на своем шестом курсе я захотела впервые провести в школе. Зачем я это тогда сделала? Не знаю, не могу ответить даже сейчас, спустя столько лет. Наверное, мне хотелось посмотреть, как отмечают этот праздник вне Блэк-холла.
Родители были удивлены, если не сказать больше. Мать гневно высказалась в полученном мною письме и обо мне, и о моей глупой затее; папа же был настроен гораздо более дружелюбно и просто посоветовал получить удовольствие от праздника, не забыв рассказать ему наиболее запомнившиеся моменты.
Отец улыбался, оплачивая покупки, но, когда мы вышли за порог гостеприимного ателье, произнес:
— Нарцисса, да твой гардероб нам вышел почти по цене материнских мантий. Решили совсем разорить меня? — ласковая рука противоречила смыслу сказанного. И я только крепко прижалась к отцу, счастливо улыбаясь и сожалея, что не могу объяснить ему одну простую истину — настоящие королевы не могут позволить себе выглядеть плохо.
— Я так тебя люблю, папочка, — прошептала я вместо всего этого и, увидев счастливую улыбку обычно занятого своими делами отца, почувствовала, как в сердце упрочнился фундамент моей уверенности в своих силах.
Первые три года в Хогвартсе для меня пролетели незаметно. Столько нового, неизведанного открывалось передо мной… только протяни руку, и оно станет твоим. Для меня Хогвартс не был той волшебной сказкой, которая очаровывала магглорожденных, для меня он стал просто местом, где я могла узнать что-то новое: необязательно полезное, но точно интересное. С одной стороны, я сожалела, что магия для меня не открывалась постепенно, что все это я уже видела в исполнении других, с другой же, давало мне лишний толчок, чтобы усерднее заниматься и скорее достичь результатов. Я старалась, чтобы отец мной гордился…
Чтобы он тоже мог бы мной гордиться.
Люциуса Малфоя я заметила еще во время распределения. На его светлых волосах играли блики свечей, создавая вокруг головы сверкающий венец. Мне не было видно с места, где я стояла, его лица, но так хотелось надеяться, что оно будет таким же выразительным, как и у его отца.
— Нарцисса Блэк! — громко назвала МакГонагалл мое имя. И я, расправив плечи и гордо вздернув подбородок, пошла вперед. Старинный артефакт на моей голове задумался, словно сомневаясь, но потом громко огласил свой вердикт: — Слизерин!
В момент, когда я сняла Шляпу, чтобы передать профессору МакГонагалл, мне показалось, что в голове скользнула прохладная чужеродная мысль: «Короли не умеют любить».
«Вздор», — подумала я и поспешила избавиться от своевольного артефакта, не слишком аккуратно сунув Шляпу в руки декана Гриффиндора. Меня ждала моя новая семья на следующие семь лет.
Я шла к столу, чувствуя, как замирает сердце, шла и считала тогда шаги до него. «Пять, четыре, три, два, один…» Открыла рот, чтобы спросить, да так и не задала вопроса: повернувшийся ко мне в профиль Малфой-младший совсем не был похож на своего отца. У них вообще не было ничего общего, кроме цвета волос, а глаза… мое самое большое разочарование — они были обычными. В них не было неповторимого сияния глаз Абрахаса, его воли и силы. Они были просто другими, глаза незнакомого, малоинтересного человека. Все длилось меньше секунды, но и этого времени хватило, чтобы я ловко сменила приоритеты и направилась к своим одногруппникам.
Годы меняли каждого из нас, перекраивали на свое усмотрение и заставляли взрослеть. Кто-то становился внушительнее, а кто-то наоборот — делался тусклым и незаметным, словно растворяясь в толпе. Кто-то становился добрее, а кто-то примыкал к другому лагерю, исповедовавшему грубую силу. Время касалось своим крылом нас всех: кого-то больше, кого-то меньше, но прежним не остался никто.
Малфой вытянулся, возмужал, утратил мальчишескую непосредственность, приправленную воспитанием, и стал по-настоящему интересным молодым человеком. Светлые волосы посветлели еще больше, а в глазах отразилась спокойная уверенность в своих силах. Иногда, когда пламя камина неярко освещало общую гостиную, я наблюдала за ним, читающим книгу при свете огня. Пламя бросало на его лицо странные тени, скрадывающие черты и фигуру, делая чуть бесплотным и неосязаемым. В такие моменты я затаивала дыхание и смотрела на него, не в силах отвести глаз, ведь передо мной оживала моя мечта — Абрахас Малфой. Я до боли стискивала пальцы на крепком переплете книги, боясь выдать себя хоть одним неверным движением, крепко сжимала губы, чтобы они, непослушные моей воли, не прошептали любимое имя. Корила себя за несдержанность, за то, что за все прошедшие годы так и не стала достойной его. Но, в то же время, была безумно счастлива, что он приходил ко мне, пусть и вот так, в облике родного сына, но находился рядом, и я чувствовала, как обманувшееся слепой надеждой сердце начинало свой бешеный ритм.
Рождество на своем шестом курсе я захотела впервые провести в школе. Зачем я это тогда сделала? Не знаю, не могу ответить даже сейчас, спустя столько лет. Наверное, мне хотелось посмотреть, как отмечают этот праздник вне Блэк-холла.
Родители были удивлены, если не сказать больше. Мать гневно высказалась в полученном мною письме и обо мне, и о моей глупой затее; папа же был настроен гораздо более дружелюбно и просто посоветовал получить удовольствие от праздника, не забыв рассказать ему наиболее запомнившиеся моменты.
Страница 2 из 15
