Фандом: Гарри Поттер. Сколько раз нам говорят — перелюбишь, позабудешь, все пройдет… Но оно не проходит, не забывается, остается в сердце холодной искрой, готовой разгореться со страшным жаром. Сколько раз увлечения детства определяют нашу последующую жизнь?
Добавить в моё избранное
52 мин, 2 сек 705
Когда я читала строки, написанные его рукой, мои губы не переставали улыбаться — как же я рада, что у меня такой понимающий отец.
Это Рождество было особенным еще и потому, что оно стало бы первым в череде праздников, которые мы проводили без Меды. Сердце вновь больно сжалось. С момента побега Андромеды пошло уже почти полгода, а я до сих пор не могла поверить, что моей разумной и рассудительной сестры больше нет рядом. Возможно, это и было главной причиной, почему я не хотела ехать домой на Рождество. Сидеть за праздничным столом и смотреть на пустое место Меды… невыносимо! И пусть голос рассудка твердил, что у меня не может быть сестры-предательницы, я все равно не могла заставить себя сжечь единственно письмо Андромеды Тонкс… моей сестры.
Дни до Рождества пролетели разноцветной чередой. Покупки в Хогсмиде подарков для родных и знакомых, счастливый смех школьников и их раскрасневшиеся щеки, морозный ветер, распушивший волосы… Все это казалось настолько удивительным, заставляло смотреть на мир широко раскрытыми глазами, радостно улыбаться, словно эти дни были лучшими за все мои шестнадцать лет.
Но такой живой я могла себе позволить быть только там, где никто не мог меня увидеть. Стоило переступить порог Хогвартса, как на лицо возвращалось привычное выражение холодной невозмутимости и отрешенности. Я была Нарциссой Блэк и не могла позволить себе выглядеть легкомысленной.
Холод подземелий Слизерина вымораживал из души остатки тепла. Наверное, поэтому нас считали замерзшими ледышками, неспособными на прямое проявление своих чувств. В чем-то это была наша защитная реакция, наша маска, которую мы носили с достоинством…
Со всего факультета в тот год осталось всего пять человек, включая и меня. Рассредоточившись по гостиной, каждый из них занимался своими делами. В углу, в самом дальнем кресле, расположился тихий и незаметный первокурсник-полукровка — Северус Снейп. Он был, наверное, самым несчастным и одиноким человеком из всех, кого я видела в своей жизни. Иногда, от нечего делать, я наблюдала за ним и всегда подмечала, как загораются светом его глаза, стоило ему увидеть маленькую грязнокровку с Гриффиндора. Я никогда не была одержима идеями чистокровности, как моя старшая сестра Беллатрикс, но привитое с детства легкое чувство брезгливости не давало рассмотреть в Лили Эванс то, что видел Снейп.
Краем глаза я отметила блеск светлых волос в кресле у камина. Люциус Малфой по непонятным для меня причинам тоже остался в этом году в Хогвартсе, а ведь обычно предпочитал проводить его во Франции, за редким исключением, когда двери Малфой-мэнора отворялись перед высшим светом магической аристократии Англии, и отец настаивал на его присутствии. «Слухами земля полнится», — это выражение известно всем, а слухи о балах в особняке Малфоев обрастали фантастическими подробностями, от которых сладко замирало сердце… Я с благоговением ожидала следующего Рождества, когда смогу впервые присутствовать на балу под роскошными сводами Малфой-мэнора. Первый бал, где я смогу свободно увидеть моего сероглазого короля, где смогу с ним заговорить…
Тогда я не смела мечтать о большем, но душа просила совсем иного. Она хотела быть рядом с ним всегда и везде. Абрахас… он стал моей навязчивой идеей, стимулом, толкающим вперед, заставляющим меняться и быстрее взрослеть. Он cтал моей самой сладкой мечтой…
Предпраздничный день я провела за упаковкой подарков. То, за чем раньше следили наши домовики, теперь приходилось контролировать самой. К ужину я оказалась выжата как лимон. Кто бы мог подумать, что многочисленная родня — это отнюдь не так прекрасно, как многим казалось.
В преддверии праздника Большой зал был украшен сугробами волшебного снега. Снег падал с зачарованного потолка, оседая на волосах серебряной вуалью, скапливался на отполированных сотнями ладоней факультетских столах, звонко поскрипывал под неспешными шагами школьников. Было красиво, но не той помпезной красотой, которую так любила тетя Вальбурга, а красотой домашней, уютной… теплой. Запрокинув голову, я сидела на скамье и едва заметно улыбалась, когда теплые снежинки щекотали щеки и с тихим шорохом падали на пол. Наверное, то, что я тогда ощущала, было по-своему счастьем. Тихим, незаметным и потому совсем эфемерным. Мне не хотелось открывать глаза и сталкиваться взглядами с кем-то из присутствовавших в зале, хотелось остаться с этим неожиданным чудом, поселившимся внутри. Я настолько отрешилась от происходящего, что в чувство меня привел холодный голос Малфоя:
— Блэк, тебе почта, — и правда, передо мной сидела нахохлившаяся пепельная сова.
Мне хватило одного взгляда, чтобы понять — письмо из дома. Отвязав свиток, я отпустила несчастную птицу греться в совятню, а сама сломала сургучную печать. Пергамент с тихим шорохом раскрылся, и тонким почерком матери был положен конец моей самовольной выходке. В восемь за мной должна была приехать карета.
Это Рождество было особенным еще и потому, что оно стало бы первым в череде праздников, которые мы проводили без Меды. Сердце вновь больно сжалось. С момента побега Андромеды пошло уже почти полгода, а я до сих пор не могла поверить, что моей разумной и рассудительной сестры больше нет рядом. Возможно, это и было главной причиной, почему я не хотела ехать домой на Рождество. Сидеть за праздничным столом и смотреть на пустое место Меды… невыносимо! И пусть голос рассудка твердил, что у меня не может быть сестры-предательницы, я все равно не могла заставить себя сжечь единственно письмо Андромеды Тонкс… моей сестры.
Дни до Рождества пролетели разноцветной чередой. Покупки в Хогсмиде подарков для родных и знакомых, счастливый смех школьников и их раскрасневшиеся щеки, морозный ветер, распушивший волосы… Все это казалось настолько удивительным, заставляло смотреть на мир широко раскрытыми глазами, радостно улыбаться, словно эти дни были лучшими за все мои шестнадцать лет.
Но такой живой я могла себе позволить быть только там, где никто не мог меня увидеть. Стоило переступить порог Хогвартса, как на лицо возвращалось привычное выражение холодной невозмутимости и отрешенности. Я была Нарциссой Блэк и не могла позволить себе выглядеть легкомысленной.
Холод подземелий Слизерина вымораживал из души остатки тепла. Наверное, поэтому нас считали замерзшими ледышками, неспособными на прямое проявление своих чувств. В чем-то это была наша защитная реакция, наша маска, которую мы носили с достоинством…
Со всего факультета в тот год осталось всего пять человек, включая и меня. Рассредоточившись по гостиной, каждый из них занимался своими делами. В углу, в самом дальнем кресле, расположился тихий и незаметный первокурсник-полукровка — Северус Снейп. Он был, наверное, самым несчастным и одиноким человеком из всех, кого я видела в своей жизни. Иногда, от нечего делать, я наблюдала за ним и всегда подмечала, как загораются светом его глаза, стоило ему увидеть маленькую грязнокровку с Гриффиндора. Я никогда не была одержима идеями чистокровности, как моя старшая сестра Беллатрикс, но привитое с детства легкое чувство брезгливости не давало рассмотреть в Лили Эванс то, что видел Снейп.
Краем глаза я отметила блеск светлых волос в кресле у камина. Люциус Малфой по непонятным для меня причинам тоже остался в этом году в Хогвартсе, а ведь обычно предпочитал проводить его во Франции, за редким исключением, когда двери Малфой-мэнора отворялись перед высшим светом магической аристократии Англии, и отец настаивал на его присутствии. «Слухами земля полнится», — это выражение известно всем, а слухи о балах в особняке Малфоев обрастали фантастическими подробностями, от которых сладко замирало сердце… Я с благоговением ожидала следующего Рождества, когда смогу впервые присутствовать на балу под роскошными сводами Малфой-мэнора. Первый бал, где я смогу свободно увидеть моего сероглазого короля, где смогу с ним заговорить…
Тогда я не смела мечтать о большем, но душа просила совсем иного. Она хотела быть рядом с ним всегда и везде. Абрахас… он стал моей навязчивой идеей, стимулом, толкающим вперед, заставляющим меняться и быстрее взрослеть. Он cтал моей самой сладкой мечтой…
Предпраздничный день я провела за упаковкой подарков. То, за чем раньше следили наши домовики, теперь приходилось контролировать самой. К ужину я оказалась выжата как лимон. Кто бы мог подумать, что многочисленная родня — это отнюдь не так прекрасно, как многим казалось.
В преддверии праздника Большой зал был украшен сугробами волшебного снега. Снег падал с зачарованного потолка, оседая на волосах серебряной вуалью, скапливался на отполированных сотнями ладоней факультетских столах, звонко поскрипывал под неспешными шагами школьников. Было красиво, но не той помпезной красотой, которую так любила тетя Вальбурга, а красотой домашней, уютной… теплой. Запрокинув голову, я сидела на скамье и едва заметно улыбалась, когда теплые снежинки щекотали щеки и с тихим шорохом падали на пол. Наверное, то, что я тогда ощущала, было по-своему счастьем. Тихим, незаметным и потому совсем эфемерным. Мне не хотелось открывать глаза и сталкиваться взглядами с кем-то из присутствовавших в зале, хотелось остаться с этим неожиданным чудом, поселившимся внутри. Я настолько отрешилась от происходящего, что в чувство меня привел холодный голос Малфоя:
— Блэк, тебе почта, — и правда, передо мной сидела нахохлившаяся пепельная сова.
Мне хватило одного взгляда, чтобы понять — письмо из дома. Отвязав свиток, я отпустила несчастную птицу греться в совятню, а сама сломала сургучную печать. Пергамент с тихим шорохом раскрылся, и тонким почерком матери был положен конец моей самовольной выходке. В восемь за мной должна была приехать карета.
Страница 3 из 15
