Фандом: Гарри Поттер. Сколько раз нам говорят — перелюбишь, позабудешь, все пройдет… Но оно не проходит, не забывается, остается в сердце холодной искрой, готовой разгореться со страшным жаром. Сколько раз увлечения детства определяют нашу последующую жизнь?
Добавить в моё избранное
52 мин, 2 сек 709
Ее сердце ровно билось, и, слушая его, я чувствовала, как мое тоже успокаивалось, теряло свой бешенный ритм и просто затихало, словно укрываясь непроницаемым коконом.
— У счастливой дебютантки не может быть покрасневших глаз, Цисси, — тихо шепнула она на ухо. — Ты должна сегодня быть самой счастливой. Ради него.
Теплые пальцы развернули меня, и старшая сестра уверенными взмахами волшебной палочки принялась наводить красоту. И когда подвела меня к зеркалу, в холодной красавице, отражающейся в темном зазеркалье, я узнала себя прежнюю, ту, что всегда возникала, стоило на горизонте появиться ему.
Бал открывали такие же юные и прекрасные наследницы чистокровных семейств. Одетые в белые шелка и сияющие обворожительными улыбками, они весело кружились под звуки вальса, восхищенно ахали, когда по мановению изящной руки мистера Малфоя в бальный зал влетели сотни маленьких золотокрылых фей, принявшихся кружиться под высокими сводами; изумленно вздыхали, когда учтивый кавалер приглашал кого-нибудь из них на танец, и непременно мечтали о том, что наступит время, и в этом великолепнейшем мэноре появится новая хозяйка, которой непременно будет кто-нибудь из них.
Я же молча стояла около приоткрытых дверей, ведущих не террасу, и мечтала о том, чтобы никогда в жизни не появляться в этом зале. Не сейчас и не при таких обстоятельствах. Горькая улыбка скользила по губам, когда я отпивала очередной глоток шампанского, надеясь, что в голове появится приятная легкость, и я смогу отрешиться от происходящего, но… разум был по-прежнему чист, а желанное опьянение никак не хотело наступать.
— Мне кажется, что моей невесте не стоит пить столько, — негромкий голос прямо над ухом заставил вздрогнуть и чуть пролить шампанское на кружево перчатки.
— А я так не думаю, — не оборачиваясь, отозвалась я, делая внушительный глоток. Но то ли пузырьки попали в нос, то ли этот глоток и правда был лишним, в голове вдруг что-то смешалось и кружащиеся в танце люди завертелись перед глазами.
Из вмиг похолодевших пальцев Люциус аккуратно вытянул бокал, чтобы тут же передать подскочившему домовику. Теплая рука решительно обняла меня за талию и увлекла на открытую террасу.
— Я не хочу… — слабо запротестовала я, пытаясь вырваться из его рук, но не тут-то было. Пальцы Люциуса, до этого легко лежащие на моей талии, вдруг сжались с неимоверной силой, причиняя боль и лишая возможности двигаться.
— Дорогая моя Нарцисса, — нежно проговорил он, улыбаясь проходящей мимо нас паре, спешившей укрыться в тепле дома, — на публике ты никогда не позволишь себе ослушаться меня. Слышишь? Я не позволю тебе опозорить меня, — выделил он интонацией.
Я непонимающе смотрела на него и не могла узнать. Куда делся тот Люциус, которого я знала на протяжении последних шести лет, с кем делила одну гостиную и факультет? Сейчас его глаза горели яростным серым огнем, подавляя любое желание ослушаться и показать свой характер. Да и не было у меня, как выяснилось, никакого права на свое мнение.
Совсем скоро я стану просто игрушкой, красивой игрушкой красивого мужчины, которой будут гордиться, восхищаться и исполнять любое желание, но… только на публике. Дома же… дома же все будет иначе…
Именно это я прочитала тогда в глазах Люциуса, стоя на продуваемой всеми ветрами террасе Малфой-мэнора, моего будущего дома.
— Ты вся дрожишь, — теплые руки поднесли мои озябшие ладони к губам, и облачко горячего воздуха согрело побледневшую на морозе кожу. Стоявший передо мною Малфой-младший открывался сейчас совсем с другой стороны. Уверенные движения, когда он скидывал мантию, нежные руки, когда запахивал ее, хранящую тепло чужого тела, на мне… и почти невесомый поцелуй, слегка обжегший губы.
Все это тоже был он, Люциус Абрахас Малфой, мой будущий муж.
Церемонию обручения я запомнила очень плохо. И пусть довольная Белла порывалась отдать мне свои воспоминания этого «восхитительного момента», я не желала ничего вспоминать, ведь тогда то, что было мне гораздо дороже помпезности происходящего, оказалось бы зыбким и нереальным, стерлось бы и исчезло, словно ничего никогда и не существовало. Я так не хотела.
Не хотела забывать одобрительного взгляда Абрахаса, когда отец вкладывал мои замерзшие руки в теплую ладонь Люциуса. Ни его улыбки, когда он, наклонившись, поздравлял меня с верным выбором. Ни его взгляда и привидевшегося мне собственнического огонька. Особенно я не хотела забывать его глаз: волнующих, насмешливых, без которых мне становилось так трудно дышать.
А потом был танец, и Малфой уверенно вел меня по огромному бальному залу. В вышине сверкали огоньками люстры, дробясь радужными бликами в украшениях гостей. Я же смотрела куда угодно, но только не на своего будущего мужа, поэтому, когда его рука чуть сильнее сжала мои пальцы, вырывая из отрешенности, перевела на него отсутствующий взгляд.
— У счастливой дебютантки не может быть покрасневших глаз, Цисси, — тихо шепнула она на ухо. — Ты должна сегодня быть самой счастливой. Ради него.
Теплые пальцы развернули меня, и старшая сестра уверенными взмахами волшебной палочки принялась наводить красоту. И когда подвела меня к зеркалу, в холодной красавице, отражающейся в темном зазеркалье, я узнала себя прежнюю, ту, что всегда возникала, стоило на горизонте появиться ему.
Бал открывали такие же юные и прекрасные наследницы чистокровных семейств. Одетые в белые шелка и сияющие обворожительными улыбками, они весело кружились под звуки вальса, восхищенно ахали, когда по мановению изящной руки мистера Малфоя в бальный зал влетели сотни маленьких золотокрылых фей, принявшихся кружиться под высокими сводами; изумленно вздыхали, когда учтивый кавалер приглашал кого-нибудь из них на танец, и непременно мечтали о том, что наступит время, и в этом великолепнейшем мэноре появится новая хозяйка, которой непременно будет кто-нибудь из них.
Я же молча стояла около приоткрытых дверей, ведущих не террасу, и мечтала о том, чтобы никогда в жизни не появляться в этом зале. Не сейчас и не при таких обстоятельствах. Горькая улыбка скользила по губам, когда я отпивала очередной глоток шампанского, надеясь, что в голове появится приятная легкость, и я смогу отрешиться от происходящего, но… разум был по-прежнему чист, а желанное опьянение никак не хотело наступать.
— Мне кажется, что моей невесте не стоит пить столько, — негромкий голос прямо над ухом заставил вздрогнуть и чуть пролить шампанское на кружево перчатки.
— А я так не думаю, — не оборачиваясь, отозвалась я, делая внушительный глоток. Но то ли пузырьки попали в нос, то ли этот глоток и правда был лишним, в голове вдруг что-то смешалось и кружащиеся в танце люди завертелись перед глазами.
Из вмиг похолодевших пальцев Люциус аккуратно вытянул бокал, чтобы тут же передать подскочившему домовику. Теплая рука решительно обняла меня за талию и увлекла на открытую террасу.
— Я не хочу… — слабо запротестовала я, пытаясь вырваться из его рук, но не тут-то было. Пальцы Люциуса, до этого легко лежащие на моей талии, вдруг сжались с неимоверной силой, причиняя боль и лишая возможности двигаться.
— Дорогая моя Нарцисса, — нежно проговорил он, улыбаясь проходящей мимо нас паре, спешившей укрыться в тепле дома, — на публике ты никогда не позволишь себе ослушаться меня. Слышишь? Я не позволю тебе опозорить меня, — выделил он интонацией.
Я непонимающе смотрела на него и не могла узнать. Куда делся тот Люциус, которого я знала на протяжении последних шести лет, с кем делила одну гостиную и факультет? Сейчас его глаза горели яростным серым огнем, подавляя любое желание ослушаться и показать свой характер. Да и не было у меня, как выяснилось, никакого права на свое мнение.
Совсем скоро я стану просто игрушкой, красивой игрушкой красивого мужчины, которой будут гордиться, восхищаться и исполнять любое желание, но… только на публике. Дома же… дома же все будет иначе…
Именно это я прочитала тогда в глазах Люциуса, стоя на продуваемой всеми ветрами террасе Малфой-мэнора, моего будущего дома.
— Ты вся дрожишь, — теплые руки поднесли мои озябшие ладони к губам, и облачко горячего воздуха согрело побледневшую на морозе кожу. Стоявший передо мною Малфой-младший открывался сейчас совсем с другой стороны. Уверенные движения, когда он скидывал мантию, нежные руки, когда запахивал ее, хранящую тепло чужого тела, на мне… и почти невесомый поцелуй, слегка обжегший губы.
Все это тоже был он, Люциус Абрахас Малфой, мой будущий муж.
Церемонию обручения я запомнила очень плохо. И пусть довольная Белла порывалась отдать мне свои воспоминания этого «восхитительного момента», я не желала ничего вспоминать, ведь тогда то, что было мне гораздо дороже помпезности происходящего, оказалось бы зыбким и нереальным, стерлось бы и исчезло, словно ничего никогда и не существовало. Я так не хотела.
Не хотела забывать одобрительного взгляда Абрахаса, когда отец вкладывал мои замерзшие руки в теплую ладонь Люциуса. Ни его улыбки, когда он, наклонившись, поздравлял меня с верным выбором. Ни его взгляда и привидевшегося мне собственнического огонька. Особенно я не хотела забывать его глаз: волнующих, насмешливых, без которых мне становилось так трудно дышать.
А потом был танец, и Малфой уверенно вел меня по огромному бальному залу. В вышине сверкали огоньками люстры, дробясь радужными бликами в украшениях гостей. Я же смотрела куда угодно, но только не на своего будущего мужа, поэтому, когда его рука чуть сильнее сжала мои пальцы, вырывая из отрешенности, перевела на него отсутствующий взгляд.
Страница 7 из 15
