Nicht schiessen

Не стрелять

Он видит у фрау Шварц новую пару перчаток, и тошнота подкатывает сама собой — на одной из них старый, зарубцевавшийся шрам, едва различимые буквы. Что-то про грязь.

Фрау Шварц никогда не наденет их, но с плохо скрываемым нетерпением ждет, когда молния у него на лбу заживет окончательно.

— Сделаем еще одну, — улыбается она одними губами и тыкает пальцем прямо в воспаленную кожу. — Во-от здесь.

Он не хочет думать, что будет, когда последняя корочка отпадет, и раздирает шрам ногтями каждую ночь.

Пастор Альбус, седой старик с выцветшими голубыми глазами, неодобрительно качает головой на построении. Пастор Альбус всегда замечает все.

Розовый винкель на его робе криво прикрывает желтый, образуя двухцветную звезду Давида.

Альбус сам не знает, отчего не превратился в обернутый бумагой сверток с печатью «RJF». «Лучший еврейский жир», которого ни в старом пасторе, ни в нем самом, кажется, не осталось.

Перебитые капо пальцы старика начинают чернеть.

Пастор Альбус любит рассказывать сказки про фениксов, которые умирают, чтобы возродиться из пепла.

Из печи лагерного крематория ни один феникс не спасся.

— Ohne Tritt-marsch! — скалит в предвкушении влажные клыки Ашграу. — На месте шагом марш.

Отряд с трудом переминается с ноги на ногу.

Бег гуськом по морозу — все для лагерного начальства. Так забавно смотреть, как обессилившие заключенные падают и больше не поднимаются.

Рядом стоят ведра с ледяной водой. Замешкавшиеся редко возвращаются в барак.

Ему иногда хочется бегать медленнее всех, чтобы не вернуться. Чтобы не слышать «Wecken!» и не смотреть в лицо капо, потому что на его робе тоже нашит розовый треугольник.

Но он упрямо кусает губы и держит строй.

Мальчику часто снятся родители.

Иногда это дом, только их — не Петера. Мать, сердито отряхивающая руки от муки — у мальчика плохо с немецким, пан Петшак опять былне им недоволен.

— Отец будет ругаться, — говорила она, сдувая со лба рыжую прядь, выбившуюся из-под косынки.

— Не будет, — возражал мальчик. Отец не особенно любил немцев.

Дома мальчик часто не мог заснуть: вспоминал прочитанную книгу, представлял соседскую конопатую девчонку, ворочался. Теперь, падая на едва прикрытые прелой соломой нары и выбитый на руке порядковый номер «39004», спешит скорее закрыть глаза и провалиться в сон.

Иногда это просто теплые руки, поддерживающие в темноте, чтобы не дать упасть. Царапающая щеку оправа отцовских очков. Мамин голос, едва слышным шепотом уверяющий, что скоро все будет хорошо.

Даже кошмары лучше повседневности.

Иногда это узкая полоска света. После долгой темноты она режет глаза.

— По одному, — командует голос.

Отец целует матери руки — прощается, — а она зажимает сыну рот рукой. Молчи, прячься, если хочешь выжить. Худенького мальчишку, может статься, не заметят за густым переплетением труб.

Давно не смазанные петли люка скрипят. Звук их, ни капли не похожий на похоронный колокол, забирает надежду. Свет, такой яркий, что с непривычки можно ослепнуть, выдает их местонахождение.

Свет — предатель.

Такой же, как похожий на крысу друг отца по имени Петер. Петер жил в их доме, ел их хлеб и прятал их в подвале. Потом надоело прятать и захотелось просто жить. Петер открывает его список должников.

— По одному, — настойчиво повторяет голос.

Замешкавшийся отец принимает удар на себя.

— Бегите! — кричит он и медленно, как в дурном сне, заваливается на бок. Он падает совсем рядом, и голова его свешивается вниз, словно предостерегает. Не выходить. Там враг.

Мать вытаскивают за волосы. Мальчику за трубами плохо видно, а ее крики и плач не дают расслышать шаги.

Сколько их. Двое, трое? Не разобрать: слишком громко бьется сердце.

С улицы слышно, как они заводят мотор. Машина трогается с места, и только тогда он решается выскользнуть из укрытия.

— Это кто у нас такой симпатичный жидочек? — раздается над ухом, и мальчик замирает. Все зря. Весь этот год, проведенный под землей, и темнота — все было зря.

— Смотри, Хайнрих, какие глазки. Ты таких зеленых еще не видывал, — говорит Петер и подергивает носом. Как крыса.

Мальчик вспоминает, что нужно дышать, когда ему на нос цепляют найденные при обыске старые очки, скрученные проволокой в двух местах.

— Дыши пока, жидочек. Можешь еще подышать.

— Halt! — Рычит Ашграу, и строй послушно замирает. Он подходит к мальчику и брезгливо цедит: — Ты. За мной.

Мальчик идет за надзирателем в сторону медблока.

В мае лагерь получает нового главного врача. Ашграу скалит зубы и смеется, что Доктор — самый человечный на свете. Разве есть что-то в мире человечнее смерти? Разве достойны жизни цыганские ублюдки и тифозный барак?