Фандом: Гарри Поттер. Гарри останавливается перед одной из множества латунных табличек, вмонтированных в брусчатку мостовой. Имя. Дата рождения. Дата депортации. Дата и место убийства. Изможденный мальчик из прошлого долго смотрит на него, подслеповато щурится, а потом поднимает руку. Узнал. У него зеленые глаза, обкусанные губы. Еще должны быть очки, но их забрали сразу по прибытии: вместе с отцовской курткой и маминым полосатым шарфом. Очки стали музейным экспонатом, они переплелись с тысячами таких же, чтобы напоминать о прошлом. Мальчик строго кивает головой и истаивает в воздухе. Гарри теперь один-из-тех-кто-выжил. Безымянный мальчик с порядковым номером «39004» навсегда остается в Лагере.
Добавить в моё избранное
10 мин, 45 сек 20573
А карлики или уродливые рыжие близнецы, одному из который ассистент Доктора отрезает ухо, чтобы тот мог пришить на его место такое же — только взятое у брата.
Мальчик выучился говорить по-немецки так, что пан Петшак мог бы им гордиться. Гордиться знанием немецкого мешает прелая солома на втором ярусе нар и постоянный голод.
Проходя между десятым и одиннадцатым блоками, мальчик краем глаза замечает стоящего на коленях пастора Альбуса.
— Северус, пожалуйста, — говорит он, протягивая руки к высокому черноволосому мужчине в форме, стоящему к мальчику спиной. Тот медлит пару секунд, а затем выхватывает пистолет из кобуры и стреляет. Пастор Альбус падает на землю и не шевелится.
— Зачем же так, — шелестит совсем рядом незнакомый голос, и мальчик ежится от холода. — У него была весьма занятная гангрена.
— Ничего занятнее ампутации я бы не смог придумать, — равнодушно отвечает черноволосый. — Бессмысленный перевод инструмента и времени, как по мне.
— Возможно, ты и прав, мой друг.
Доктор выходит из тени одиннадцатого барака и наклоняется над телом пастора Альбуса. Кончиками пальцев взяв почерневшую руку, он долго всматривается в нее, затем, видимо, делает какие-то собственные выводы. И поднимает глаза на Северуса:
— Я склонен с тобой согласиться. Бессмысленная трата ресурса. Ашграу! — неожиданно громко рявкает Доктор, и тот толкает мальчика, улетевшего прямо Северусу в ноги. — Вы кого мне привели? Я просил карлика, а это обычный недомерок. Впрочем… пусть пока постоит, может, сгодится на что.
Северус наконец поворачивается, и он видит узкое некрасивое лицо, римский нос с горбинкой и темные, почти черные равнодушные глаза. Мальчик пытается встать — со второй попытки получается.
Ашграу спешит за карликом, но его останавливает выбежавшая из-за угла десятого блока фрау Шварц. Доктор подходит к ней и что-то спрашивает.
— Фюрер требует результатов исследований, — раздраженно говорит он. — Северус, пару недель меня не будет. Этого верните, откуда взяли, Ашграу.
Фрау Шварц, почтительно держа дистанцию, спешит за Доктором, чеканя шаг.
Ашграу скрипит зубами и больно тычет пальцем в плечо:
— Чего встал, тридцать девять-ноль-ноль-четыре? Падаль бери, и пошел!
Тело пастора Альбуса догорает в печи лагерного крематория. Мальчик смотрит на трубы, и ему кажется, что вон то розовое облако очень похоже на феникса.
— Тридцать девять-ноль-ноль-четыре! — орет капо, едва замолкает шлюссигнал. — В медблок!
В медблоке пусто. Лишь на операционном столе следы крови и забытый пинцет.
— Все здесь убрать, — командует знакомый голос, и мальчик вздрагивает от неожиданности — в дверном проеме стоит тот самый Северус, но не в форме, а в окровавленном фартуке. «Точно мясник на бойне», — мелькает мысль и гаснет, находя подтверждение. Мясник и есть. Список его должников мог бы пополниться этим Северусом и счетом за пастора Альбуса, но он не хочет врать самому себе. Этот долг, как и долг Петера, никогда не будут выплачены. Он не успеет предъявить счет, сгорит в одной из печей Лагеря — и хорошо, если в числе других в газовой камере, а не умрет здесь, на этом самом столе.
— Убрать. Здесь. Все, — раздраженно, почти по слогам повторяет Северус. — Ко мне обращаться «профессор Снейп». Verstehen?
— Я понимаю по-немецки, — отвечает мальчик, — профессор.
Больше часа он отмывает от крови операционную. Северус стоит, сложив руки на груди, и наблюдает за ним. Наконец, еле держась на ногах, мальчик отжимает тряпку и выпрямляется. Самому себе он теперь кажется еще грязнее, чем за полтора года заключения.
Профессор молча указывает на дверь и провожает его до барака.
Так повторяется еще дважды. В последний раз он задерживается глубоко за полночь, но профессор отчего-то не спешит его отпускать.
— Ложитесь на стол, — говорит он.
— Пожалуйста, не надо, — обреченно говорит Тридцать девять-ноль-ноль-четыре.
— Ложитесь. Я осмотрю вашу татуировку. Обещаю, больше ничего не будет.
Тридцать девять-ноль-ноль-четыре, неловко морщась, залезает на стол и ложится. Профессор светит ему в лицо лампой, и ему на миг кажется, что всегда равнодушное выражение лица неуловимо изменилось. Он смеживает веки и почти не чувствует легкий укол.
А потом он куда-то летит, падает, падает, и время замирает, как змея перед броском.
— Nicht Schiessen! — слышит он, словно сквозь вату. Во рту сухо, точно он жевал войлочный коврик своей помешанной на чистоте тетушки. Пошевелиться невозможно, никак — нет даже сил открыть глаза или прошептать «помогите».
— Куда вы так рано, герр профессор? — спрашивает кто-то грубо. — А в ящике что?
— Экспериментальный образец, — отвечает профессор, и мальчик слышит, как с грохотом захлопываются где-то позади лагерные ворота.
Мальчик выучился говорить по-немецки так, что пан Петшак мог бы им гордиться. Гордиться знанием немецкого мешает прелая солома на втором ярусе нар и постоянный голод.
Проходя между десятым и одиннадцатым блоками, мальчик краем глаза замечает стоящего на коленях пастора Альбуса.
— Северус, пожалуйста, — говорит он, протягивая руки к высокому черноволосому мужчине в форме, стоящему к мальчику спиной. Тот медлит пару секунд, а затем выхватывает пистолет из кобуры и стреляет. Пастор Альбус падает на землю и не шевелится.
— Зачем же так, — шелестит совсем рядом незнакомый голос, и мальчик ежится от холода. — У него была весьма занятная гангрена.
— Ничего занятнее ампутации я бы не смог придумать, — равнодушно отвечает черноволосый. — Бессмысленный перевод инструмента и времени, как по мне.
— Возможно, ты и прав, мой друг.
Доктор выходит из тени одиннадцатого барака и наклоняется над телом пастора Альбуса. Кончиками пальцев взяв почерневшую руку, он долго всматривается в нее, затем, видимо, делает какие-то собственные выводы. И поднимает глаза на Северуса:
— Я склонен с тобой согласиться. Бессмысленная трата ресурса. Ашграу! — неожиданно громко рявкает Доктор, и тот толкает мальчика, улетевшего прямо Северусу в ноги. — Вы кого мне привели? Я просил карлика, а это обычный недомерок. Впрочем… пусть пока постоит, может, сгодится на что.
Северус наконец поворачивается, и он видит узкое некрасивое лицо, римский нос с горбинкой и темные, почти черные равнодушные глаза. Мальчик пытается встать — со второй попытки получается.
Ашграу спешит за карликом, но его останавливает выбежавшая из-за угла десятого блока фрау Шварц. Доктор подходит к ней и что-то спрашивает.
— Фюрер требует результатов исследований, — раздраженно говорит он. — Северус, пару недель меня не будет. Этого верните, откуда взяли, Ашграу.
Фрау Шварц, почтительно держа дистанцию, спешит за Доктором, чеканя шаг.
Ашграу скрипит зубами и больно тычет пальцем в плечо:
— Чего встал, тридцать девять-ноль-ноль-четыре? Падаль бери, и пошел!
Тело пастора Альбуса догорает в печи лагерного крематория. Мальчик смотрит на трубы, и ему кажется, что вон то розовое облако очень похоже на феникса.
— Тридцать девять-ноль-ноль-четыре! — орет капо, едва замолкает шлюссигнал. — В медблок!
В медблоке пусто. Лишь на операционном столе следы крови и забытый пинцет.
— Все здесь убрать, — командует знакомый голос, и мальчик вздрагивает от неожиданности — в дверном проеме стоит тот самый Северус, но не в форме, а в окровавленном фартуке. «Точно мясник на бойне», — мелькает мысль и гаснет, находя подтверждение. Мясник и есть. Список его должников мог бы пополниться этим Северусом и счетом за пастора Альбуса, но он не хочет врать самому себе. Этот долг, как и долг Петера, никогда не будут выплачены. Он не успеет предъявить счет, сгорит в одной из печей Лагеря — и хорошо, если в числе других в газовой камере, а не умрет здесь, на этом самом столе.
— Убрать. Здесь. Все, — раздраженно, почти по слогам повторяет Северус. — Ко мне обращаться «профессор Снейп». Verstehen?
— Я понимаю по-немецки, — отвечает мальчик, — профессор.
Больше часа он отмывает от крови операционную. Северус стоит, сложив руки на груди, и наблюдает за ним. Наконец, еле держась на ногах, мальчик отжимает тряпку и выпрямляется. Самому себе он теперь кажется еще грязнее, чем за полтора года заключения.
Профессор молча указывает на дверь и провожает его до барака.
Так повторяется еще дважды. В последний раз он задерживается глубоко за полночь, но профессор отчего-то не спешит его отпускать.
— Ложитесь на стол, — говорит он.
— Пожалуйста, не надо, — обреченно говорит Тридцать девять-ноль-ноль-четыре.
— Ложитесь. Я осмотрю вашу татуировку. Обещаю, больше ничего не будет.
Тридцать девять-ноль-ноль-четыре, неловко морщась, залезает на стол и ложится. Профессор светит ему в лицо лампой, и ему на миг кажется, что всегда равнодушное выражение лица неуловимо изменилось. Он смеживает веки и почти не чувствует легкий укол.
А потом он куда-то летит, падает, падает, и время замирает, как змея перед броском.
— Nicht Schiessen! — слышит он, словно сквозь вату. Во рту сухо, точно он жевал войлочный коврик своей помешанной на чистоте тетушки. Пошевелиться невозможно, никак — нет даже сил открыть глаза или прошептать «помогите».
— Куда вы так рано, герр профессор? — спрашивает кто-то грубо. — А в ящике что?
— Экспериментальный образец, — отвечает профессор, и мальчик слышит, как с грохотом захлопываются где-то позади лагерные ворота.
Страница 2 из 4
