Nicht schiessen

Воняет бензином, какими-то препаратами, вокруг что-то грохочет, дребезжит — но этот звук он не перепутал бы ни с каким другим.

Тридцать девять-ноль-ноль-четыре остается навсегда в числе сгинувших в печах Лагеря.

— Зачем вы спасли меня? — спрашивает мальчик, когда приходит в себя. Профессор на грубо сколоченном стуле и не спешит с ответом.

— Затем, что мог?

— Вы могли так вывести не один десяток заключенных.

— Нет, — просто отвечает он и тянется к лежащему на столе портсигару. Комната постепенно приобретает очертания, и мальчик распахивает глаза в удивлении: стена ее от пола до потолка оказывается уставлена книгами. — Их всех бы расстреляли. Меня, впрочем, тоже, но это к делу не относится.

— Но это же, — шепчет мальчик, изо всех сил борясь с подкатившей дурнотой, — несправедливо.

— Жизнь вообще несправедлива, — меланхолично пожимает плечами профессор и затягивается сигаретой. Кончик вспыхивает снопом искр, освещает некрасивое лицо красным. — Я обещал пастору Альбусу. Он просил меня спасти именно вас, уж не знаю, за какие такие заслуги.

— Вы же убили его! — кажется, его сейчас вырвет, и он кричит из последних сил, но получается тихо и неубедительно. — Я сам видел.

«Это вас нужно было расстрелять, — едва не срывается с языка. — Это вы должны были гнить вместе с нами там, в Лагере, с вашим-то носом». В последний момент его просто выворачивает прямо на подушку, и уже через минуту накатывает облегчение. Не сказал. Война лучше многих учителей, пан Петшак. Война учит думать прежде, чем говорить.

— И об этом попросил. — Столбик пепла осыпается прямо на пол, но профессор, кажется, не замечает. — Вы же видели его руку. Хотели, чтобы он прожил подольше, а умер от болевого шока на столе?

Нет ответа. Только горечь во рту. И на душе — на душе горечь.

— Рубеус, — негромко зовет профессор, и в комнату входит, стукаясь головой об потолок, настоящий великан — косматый и бородатый, словно в сказке про волшебные бобы.

«Наверное, я умер», — думает мальчик и успокаивается.

— Рубеус, — повторяет профессор и говорит по-польски: — Помоги нашему гостю. Знакомьтесь, это, если можно так выразиться, избранный. Надеюсь, он будет первым, но не единственным. Кстати, а как вас зовут? Не по номеру же к вам обращаться, в самом деле.

Выговорить фамилию отца было совершенно невозможно. Сразу вспоминались подвал, Крыса и Хайнрих. Впрочем, может, это и к лучшему — забыть это и не ворошить прошлое. Не трогать — так меньше болит.

Профессор смотрит внимательно.

И мальчик рассказывает все.

Даже про список.

Гарри Поттер останавливается перед одним из множества латунных камней, вмонтированных в брусчатку мостовой.

Имя.

Дата рождения.

Дата депортации.

Дата и место убийства.

Изможденный мальчик из прошлого долго смотрит на него, подслеповато щурится, а потом поднимает руку. Узнал.

У него зеленые глаза, обкусанные губы. Еще должны быть очки, но их забрали сразу по прибытии: вместе с отцовской курткой и маминым полосатым шарфом. Очки стали музейным экспонатом, они переплелись с тысячами таких же, чтобы напоминать о прошлом.

Мальчик строго кивает головой и истаивает в воздухе.

Гарри теперь один-из-тех-кто-выжил.

Безымянный мальчик навсегда остается в стенах Лагеря.

Всемирно известного профессора расстреливают при организации массового побега заключенных из Пенемюнде.

Иногда на латунной табличке вместо даты смерти можно увидеть «освобожден из Дахау в мае 1945».

А иногда последнюю строчку можно написать самому. И Гарри пишет, зачеркнув дату смерти: «Сбежал в Бельгию».

Выбрал новое имя. Эмигрировал. Вернулся, чтобы вспомнить.

Чтобы не забывать.

Иногда на день рождения Гарри Поттер получает бесценные подарки.

Первый — с очень большим опозданием — приходит в конце сентября. Простой белый конверт, в котором только небольшая заметка о казни фрау Шварц.

Накануне девятнадцатилетия — вырезку из раздела криминальных новостей Лодзи. В подвале дома найден неопознанный мужчина, объеденный крысами.

В двадцать два — копию досье некоего Хайнриха Миллера. Дата рождения. Дата смерти.

В двадцать четыре он возвращается в Краков и с трудом разыскивает Рубеуса. И выкладывает перед ним три конверта без обратного адреса.

— Так ета, — отвечает добродушный великан. — Я-то здесь при чем?

— Никто больше не знал, — тихо говорит Гарри. Предплечье с вытатуированным на нем номером словно обжигает огнем.

Они молчат.

— Профессор тут тебе кое-какой конверт оставил, значится, — лукаво смотрит на него Рубеус.

— А почему не передал раньше, тогда, с документами? И позже, когда я уезжал?

— Он сказал, только если ты сам спросишь.