Половина лета

— почти шёпотом произнёс Толя. Не смея взглянуть, он расстегнул пояс, на котором висели чехлы с ножом и флейтой. Боковым зрением он увидел, что Люциус раздевается спокойно, не стесняясь, и покраснев, отвернулся сам, быстро стащил сапоги, штаны, куртку и в рубашке и подштанниках нырнул под одеяло. Люциус задул свечи, и прежде чем комната погрузилась во мрак, Толя успел увидеть его обнажённую спину.

Менестрель лежал на боку, повернувшись к врагу лицом, сжавшись в комочек на краю кровати, прижав руки ко рту и почти не дыша. Только что до него начало доходить, что он, наверное, совсем обезумел, поверив, ведь герцог наверняка просто издевается над ним, решив посмотреть, сколько он выдержит.

В тишине медленно протекло минут пятнадцать. Толя боялся вздохнуть, боялся пошевелиться. Пусть думает, что менестрель уже уснул, — тем легче будет поймать его за чёрными делами, если он вдруг вознамерится встать и тихонько спуститься вниз, может быть, даже в комнату, где сейчас спит Хаурун… Глаза Толи привыкали к темноте. Он понимал, что, несмотря на все старания, тишина и усталость сделают своё дело и он уснёт, но сейчас свежий страх не давал забыться.

Внезапно Люциус шевельнулся, отчего у Толи волосы на затылке встали дыбом, приподнялся, вглядываясь в темноте в лицо менестреля.

— Да расслабьтесь же вы наконец.

Толя от испуга задышал часто и тяжело, но не ответить было невежливо.

— Не… не м-м-огу…

— Отчего же? — спросил министр совершенно неуместным по своей вежливости светским тоном, но всё же Толя уловил в его голосе какие-то живые интонации, выдающие интерес.

— Н-не з-знаю…

— Вам страшно? — спросил Люциус, и этот вопрос застал Толю врасплох: зачем он спрашивает, если видит всё сам?

— Я не… Д-да.

— Разе вы не пробовали когда-нибудь разобраться в своих страхах?

Толя, ошарашенный, невольно приподнялся сам, поменяв неудобную, напряжённую позу. Люциус говорил слишком спокойно. Что-то не то.

— Милорд, но вы же… Вам же всё равно!

Люциус тихо усмехнулся.

— Вы же сами уличили меня тогда, что я просто делаю вид, а сейчас спрашиваете… Не обижайтесь, но это забавно — наблюдать за тем, как вы смущаетесь в моём присутствии, как на меня смотрите, когда думаете, что я не вижу. Но вот когда робость становится настоящим ужасом…

— Вы наблюдали за мной? — спросил Толя с бьющимся сердцем. Какой же он был дурак, если предполагал, что министр не заметит ни косых, ни любопытных взглядов! Оказывается, пока он с завистью и интересом пялился, министр его всего разложил по полочкам.

— А вы — за мной. Мы квиты.

— И что же вы вынесли из своих наблюдений? — спросил Толя, отчаянно храбрясь.

Люциус немного помолчал.

— Знаете, у меня такое ощущение, что вы очень хотите со мной подружиться, но не знаете, как подойти, и когда пытаетесь сделать шаг навстречу, какой-то внутренний страж останавливает вас. Только я не могу понять причины этого. За Хауруна вы отдали бы жизнь, даже если бы он не был королём, — а всё потому, что он вас принял… Я отпугиваю вас потому, что вы видите во мне всех своих обидчиков?

— Не надо, милорд… — прошептал Толя, но добился обратного результата. Сил возражать больше не было. Всё равно министр с его проницательностью рано или поздно докопается до правды.

— Вы боитесь незнакомых людей, избегаете прикосновений, пугаетесь неожиданного, и мне страшно предположить, что за насилие учинили над вами, что вы стали таким… — заключил Люциус.

До крови закусив губы, Толя рывком сел на кровати.

— Вы загнали меня в угол, милорд, отступать мне некуда, — глухо произнёс он. — Зажгите свет, я сдаюсь.

Что-то подсказывало ему, что, сдавшись на милость победителя, он ничего не потеряет. Впрочем, и терять ему было нечего. В конце концов, он говорил с врагом — врагом ли теперь? — уже несколько минут и был жив.

До этого они с Люциусом никогда не оставались вдвоём так надолго.

Герцог нашарил на камине огниво и кремень, зажёг свечу, и комната осветилась тёплым живым светом. Люциус обернулся к Толе; тот медленно стянул через голову рубашку и подставил изуродованную спину под ищущий ответа взгляд. В затянувшейся тишине он успел подумать, что, наверное, совершил чудовищную ошибку и сейчас расплатится за неё, но в этот момент услышал позади судорожный вздох:

— О небо…

Толя повернулся и со страшным для самого себя спокойствием продемонстрировал Люциусу шрам под рёбрами:

— А это меня добивали ножом.

Герцог смотрел, и в его глазах Толя видел сумятицу пополам с жалостью.

— И вы носите эту ненависть с собой… — то ли спрашивая, то ли утверждая, произнёс Люциус. — Всю ту ненависть, что испытывали к вам…

— Не всю, — поправил менестрель, сам удивляясь, почему больше не боится.