Inferno

Амулет Завулона, который отец не снимал с груди. Как некоторые люди носят обереги. Или кресты.

Ей пять или шесть лет. Папа привёл её в детскую комнату. Глаза разбегаются: тут и лабиринты, и горки, и батут, и даже замок! А ещё куча других мальчиков и девочек.

Надя бегала, прыгала, визжала… Пару раз успела подраться, потому что гадкий мальчишка посмел отобрать у неё паровоз, который ему нисколько не нужен был. Мальчишка обозвал её плаксой, хотя она не проронила даже слезинки, когда он лягнул её. Поэтому она вцепилась ему в волосы. Но потом, когда прибежала его мама и её папа и разняли их, они помирились и вместе ели мороженое.

Она устала и прилегла в манеж с шариками, а когда открыла глаза, оказалось, что папа несёт её на руках и они почти пришли домой. Папа так вкусно пахнет, и он такой тёплый. Она потёрлась щекой о его грудь и почувствовала, как что-то твёрдое прилипло к ней. Потянула за цепочку и увидела белый медальон. Тот был тёплым, почти как папина кожа, и таким же гладким.

Она сжала его в ладони, и папа, почувствовав это, поцеловал её в лоб и мягко вытащил из её пальцев медальон.

— Красивый, — прошептала Надя.

Папа улыбнулся.

— Да. Красивый.

— Ты подаришь его мне? — спросила девочка. Очень уж он ей понравился. Гладкий и тёплый.

Они как раз зашли в спальню, и папа переложил её на постель, а сам сел рядом, наклонившись над ней.

— Нет, я не могу. Это — подарок, а подарки нельзя передаривать, — мягко сказал он. — Кроме того… Это также защитный амулет.

Надя, конечно, знала, что такое защитный амулет. И насколько он важен.

— Ты поэтому его не снимаешь? — спросила она, наматывая на палец цепочку.

Папа снова улыбнулся.

— Да… И поэтому тоже.

— А от чего он защищает?

Отец высвободил её пальцы от цепочки, рассеянно погладил медальон, а потом поцеловал её ладошку.

У папы пушистые ресницы и добрые, смеющиеся глаза. Но сейчас он отчего-то стал грустным.

— От меня самого.

Надя сжала в ладони гладкий прохладный медальон и заплакала.

Не защитил.

Гесер

Гесер внимательно смотрит на сидящего перед ним пророка.

Пророки вообще сложные существа. Их невозможно контролировать, их сила проявляется спонтанно и совершенно непредсказуемо, а человеческая сущность, сколько бы им не было лет, всегда более преобладающая, чем Иная. Именно поэтому единицы доживают до сотни лет и не лишаются рассудка — в большей, или меньшей степени. Некоторые, как, например, Бакис, который создавал фантомы и жил с ними, именуя нимфами, превращаются в обычных чудаков. Другие, типа Нострадамуса, вскрывали себе вены, нападали на людей, которые, по их мнению, представляли серьезную угрозу, или терялись в Сумраке, рванув за очередным осознанием. И оставались там навсегда.

Гесеру сложно было определить, к какой именно категории относился Иннокентий. В основном, из-за глобального влияния Надежды. По сути, для парня это могло стать спасением, ибо если кто и мог контролировать потенциальное безумие Кеши, то только Абсолютная Светлая.

Но, как выяснилось сейчас, Толков оказался гораздо более крепким орешком, чем думал Гесер. Ибо что-либо скрыть от такой жены, как была у него, казалось практически невозможным.

Выглядел Кеша плохо. Он зарос, взгляд был блуждающим и больным. Он явно пристрастился к алкоголю. Если бы не оцепенение, в которое впала Надежда после ухода Антона, а также того, как сильно пыталась Ольга, семья да и он сам отвлечь ее, она бы уже давно поняла, что с ее мужем что-то происходит. Но пока, очевидно, списывала происходящее на всеобщий стресс и подвешенность ситуации. На переживание за нее, да мало ли что…

Слава Свету, она пока не сообразила, насколько все серьезно.

Когда Толков в первый раз увидел грядущее будущее Антона и рассказал Наде, та немедленно пришла к нему. Им нужно было время, чтобы подготовиться.

И без того было нелегко. И то, насколько осторожно нужно было действовать при всем этом, превращало ситуацию в самую сложную операцию на памяти Гесера.

Но то, что сейчас ему рассказал Иннокентий, ввергло его в шок.

Он просто не представлял, как все это пережить.

За всю его долгую жизнь, ему очень часто приходилось приносить жертвы во имя общего блага. Темные часто спекулировали этим, утверждая, что их Свет требует гораздо больше крови и жертв, чем Тьма. Называли их лицемерами и любителями даже не двойных стандартов, а целого уровня.

И сейчас, когда к нему пришел пророк, который, сжавшись в жалкий комок на скамейке у него на даче, в беседке, сидел, растерянный и почти спятивший от всего того, что вспыхнуло в его мозгу… Захлебывающийся рыданиями от этого бремени, от своего слишком большого человеческого сердца, которое не может вместить столько любви сразу — к жене, детям, внукам, Антону, заменившему ему отца…