Окончание зимы

Глава первая. Она же последняя

Весна выдалась скверной: ледяной ветер и морозы держали Британию в плену весь март и даже сейчас, в преддверии апреля, отказывались отступать. Деревья в парке превратились в сосульки, лужайки и дорожки — в фигурные катки; холод и промозглая сырость забирались под обои и за рамы картин, заставляя обитателей Малфой-менора чихать и кутаться в теплые мантии. Нарцисса приказывала домовикам протапливать особняк дважды в день, утром и вечером, чем жарче — тем лучше, особенно в гостевых комнатах:

— Белла, ты уверена, что тебе тепло? Может, тебе грелку дать или еще один плед? Мне кажется, ты мерзнешь по ночам.

— Нет, Цисси. Все в порядке, правда. Спасибо.

Тепло Беллатрикс уже не будет. Холод — мерзкий, могильный, азкабанский холод — преследует ее теперь всегда, и не перестанет преследовать до конца ее дней. От этого холода синеют руки и ломаются ногти, превращая руки женщины и аристократки в подобие то ли птичьих, то ли звериных лап. От этого холода сильнее режет морщины в уголках глаз, оставленные тюрьмой. От этого холода сводит плечи, заставляя их судорожно вздрагивать, а голову — резко и часто вскидываться вверх, как будто ее хозяйка больна эпилепсией.

Но еще сильнее, чем от холода, Беллатрикс передергивает от отношения к ней людей, живущих в доме. Ей хочется бежать, бежать подальше отсюда, от сочувствия сестры, от лицемерия Люциуса, от шепотков бывших и нынешних соратников, порой наведывающихся в Менор. Хочется бежать и от самого замка: вычурная роскошь давит, сжимает в тисках старинных бархатных диванов, ослепляет сусальной позолотой. Беллатрикс так и тянет сцарапать ее со стен, сдирать до тех пор, пока пальцы не сотрутся в кровь, чтобы только доказать, что под этим фальшивым, как сам хозяин, блеском скрывается обыкновенный грубый серый камень — тот самый, что окружал ее в течение последних четырнадцати лет.

Бежать вроде бы некуда, но Беллатрикс все же находит решение: она сбегает в парк, сбегает и бродит черной тенью среди таких же черных, омертвелых деревьев, прячась от холода в шерстяных глубинах зимнего плаща, который ей одолжила Нарцисса. В парке неуютно и даже мрачно, но, во всяком случае, там нет серого цвета — цвета неопределенности и тоски. И фальши тоже нет.

Домовики у нее за спиной взволнованно бормочут, что «сестра хозяйки нездорова».

Соратники считают, что она сошла с ума. Даже Повелитель, вызывая ее, каждый раз осторожно интересуется, в порядке ли она. Беллатрикс сухо кивает, отвечает вежливым «да, мой Лорд», а потом снова уходит в мертвое царство белых дорог и черных деревьев, где гуляет до темноты. Ей больно, неимоверно больно возвращаться в дом: каждый раз, когда она переступает порог, горло набивают стеклянные крошки, а грудь как будто вспарывает ножами — холод, отныне постоянный спутник Беллатрикс Лестрейндж, сидит и внутри нее и мучает каждый раз, соприкасаясь с теплом.

Но в своих прогулках она не одинока.

— Беллатрикс?

Она оборачивается. Человек, стоящий позади нее, одет совсем легко — рубашка, брюки и обычная мантия. Ни шарфа, ни шапки, ни даже перчаток — но румянца на щеках нет, и руки отчего-то не краснеют тоже.

— Ты замерзнешь.

Родольфус качает головой:

— Нет.

Оно и неудивительно. Сейчас супруг больше всего напоминает Беллатрикс снежную статую: глаза — два зеленоватых кусочка льда, изморозь-седина в рыжих волосах, кожа тоже белая-белая и наверняка обжигающе холодная. И голос такой же… ледяной. Равнодушный. Безжизненный. Родольфус и до тюрьмы не отличался особой эмоциональностью, а сейчас и вовсе растерял остатки чувств. Азкабан выморозил его. Выхолодил.

Может ли кусок льда мерзнуть? Ответ — нет.

— Я… — он переминается с носка на пятку, и снег хрусти у него под сапогами. — Тебе неуютно здесь, я знаю.

— Есть такое, — зачем скрывать очевидное?

— Я написал нашему управляющему. Замок, конечно, в ужасном состоянии… но к концу этой недели в нем хоть как-то можно будет жить. Можешь обрадовать сестру: мы больше не будем их… стеснять, — тонкие посинелые губы чуть кривятся в презрительной усмешке. Беллатрикс знает: муж недолюбливает Люциуса, сильно недолюбливает и, собственно, есть за что. Но это не ее дело.

— Я тоже рада. Домой хочется, знаешь ли. Надоело по гостям таскаться.

На долю секунды ей кажется, что Родольфус сейчас возьмет ее за руку, но он просто разворачивается и уходит — неслышно, как и пришел. А утром следующего дня Алекто Кэрроу — на редкость гадкая баба, живое наглядное пособие по вырождению — с не менее гадким хихиканьем сообщает, что накануне вечером почти весь Ближний круг завалился в один из борделей в Лютном переулке — «кстати, Белла, твои-то тоже там были!».

Странно, но Беллатрикс при этом не чувствует ничего: ни горечи, ни обиды, только где-то в глубине души проворачивается ледяной шип — вот что, значит, шлюхами он не брезгует, а ей, женой законной!