Фандом: Гарри Поттер. О плохой весне, холоде, двух не понявших друг друга людях и немного о черных розах. А есть ли про любовь — решайте сами.
Добавить в моё избранное
20 мин, 23 сек 291
Впрочем, винить Родольфуса в том, что он предпочел объятия другой женщины, она тоже не может: ничего сверхъестественного в этом нет — в конце концов, она четырнадцать лет провела в аду, потеряла былую привлекательность, так что о том, чтобы быть для кого-то желанной, можно теперь лишь мечтать.
— Глупая ты, — Цисси, при всей ее кажущейся недалекости, видит старшую сестру насквозь. — Он не брезгует тобой. Он просто боится.
Боится… Беллатрикс на его месте тоже боялась бы прикоснуться к такому чудовищу — скелет, обтянутый пергаментной кожей, со слоящимися ногтями, вечно спутанными волосами и абсолютно неадекватным взглядом, теперь постоянно отражается в зеркале на месте красавицы Беллы Блэк. Хотя скелету, наверное, можно было сказать хоть пару слов там, в парке: все же они не видели друг друга со дня прибытия в Малфой-менор — ее почти сразу утащила на свою половину Нарцисса, а он остался с Люциусом и остальными мужчинами. Дела у них, видите ли… В покер резаться и по борделям шастать. Ну, еще и магглов пытать изредка. Под настроение.
Нарцисса гладит сестру по плечу, и золотые шпильки в ее прическе вспыхивают огнем каждый раз, когда она наклоняет голову. Слишком много блеска, слишком много сладкой лжи. Беллатрикс кутается в еще одну шаль, прячась от этого блеска, и надеется, что хотя бы после переезда ей станет немного лучше.
Переезд облегчения не приносит. Даже наоборот. Камень в Лестрейндж-холле такой же серый, как и в Азкабане, а вид на скованный льдом залив из окна гостиной подозрительно напоминает Беллатрикс тот пейзаж, которым она любовалась из камеры все годы своего ада. Но, во всяком случае, здесь ничего не прячется за красивыми и фальшивыми декорациями; старинный замок честен с хозяевами, в отличие от них самих.
Холод тоже никуда не уходит, только сильнее щиплет кожу, замораживает дыхание, сковывает снаружи и изнутри. Теперь уже сама Беллатрикс приказывает домовикам не жалеть дров — топить все печи, все камины, так, чтобы дым стоял до небес — но все равно никак не может согреться. Рабастан, окопавшийся в библиотеке, в отличие от почти не бывающего дома брата, бурчит, что невестка вознамерилась спалить их к чертям собачьим, но Беллатрикс только пожимает плечами: если этому идиоту так хочется окочуриться, пускай мерзнет, а она пока хочет жить.
Это желание, однако, пропадает у нее то ли на третью, то ли на четвертую ночь, когда приходят они. Сначала Лонгботтомы — пара марионеток с пустыми глазами и механически выверенными движениями, а за ними и все остальные. Их сотни, если не тысячи: мужчины, женщины, старики, дети, магглы и волшебники; у одних тела покрыты кровоточащими ранами, некоторые представляют собой ходячий ожог, на других, наоборот, нет ни единой царапины, но у всех них одинаковые глаза — мертвые, бесцветные глаза, горящие ледяной ненавистью. Голоса мертвецов сливаются в нечленораздельный, но пронзительный и яростный вой; десятки окровавленных рук тянутся к Беллатрикс, хватают ее за щиколотки, за подол ночной рубашки, оставляя на нем ярко-алые пятна. Она пытается отбиваться от них проклятиями, но против тех, кто уже мертв, магия бессильна; когда она тянется к кинжалу, лежащему в изголовье кровати, кто-то обхватывает ее сзади и держит, держит так крепко, что не вырваться. Беллатрикс понимает — это конец, они растерзают ее — сдавленно рычит и бьется, бьется как соколица, пойманная сетью, силясь высвободиться из этой хватки: если она сдастся, то она пропала…
— Тихо, девочка, тихо… Я здесь, все хорошо… Да успокойся же ты, драклы тебя дери!
Кошмар отступает. Мрак спальни наваливается разом, оглушая и успокаивая; мокрая от пота ткань неприятно липнет к спине, а сердце больно колотится о ребра, так, что тяжело дышать.
— Кто здесь?
— Я.
Зажженная свеча выхватывает из темноты знакомый образ: острые скулы, шрам на подбородке, несколько медных прядей, упавших на лоб. Вместе с картинкой приходят и запахи: соленый — моря, горьковатый — полыни и сладкий с ноткой железа — крови. Чужой крови.
— Как ты…
— Шел по коридору, услышал, что ты кричишь, и решил заглянуть, — Родольфус устало потирает двумя пальцами переносицу. Беллатрикс ловит себя на мысли, что у него, верно, опять мигрень, а зелья этот гад не пьет из принципа. Сволочь. Если уж себя не жалеет и ее не уважает, брата с детьми хоть бы пожалел: с ними-то что будет, если с ним что-то случится? — Успел вовремя. С балдахином ты уже расправилась, — он кивает на рваные тряпки у них над головами, — и за нож начала хвататься. Чуть меня не зарезала, когда я тебя утихомирить пытался.
В комнате жарко, даже душно, но Беллатрикс вновь съеживается от холода в комок на широкой, смятой постели. Она могла поранить себя во сне, даже убить… Лонгботтомы и остальные, те, чьих лиц она не запомнила, были бы на седьмом небе от счастья.
— Мне приснился кошмар.
— Я так и понял, — Родольфус щелкает пальцами, вызывая эльфа.
— Глупая ты, — Цисси, при всей ее кажущейся недалекости, видит старшую сестру насквозь. — Он не брезгует тобой. Он просто боится.
Боится… Беллатрикс на его месте тоже боялась бы прикоснуться к такому чудовищу — скелет, обтянутый пергаментной кожей, со слоящимися ногтями, вечно спутанными волосами и абсолютно неадекватным взглядом, теперь постоянно отражается в зеркале на месте красавицы Беллы Блэк. Хотя скелету, наверное, можно было сказать хоть пару слов там, в парке: все же они не видели друг друга со дня прибытия в Малфой-менор — ее почти сразу утащила на свою половину Нарцисса, а он остался с Люциусом и остальными мужчинами. Дела у них, видите ли… В покер резаться и по борделям шастать. Ну, еще и магглов пытать изредка. Под настроение.
Нарцисса гладит сестру по плечу, и золотые шпильки в ее прическе вспыхивают огнем каждый раз, когда она наклоняет голову. Слишком много блеска, слишком много сладкой лжи. Беллатрикс кутается в еще одну шаль, прячась от этого блеска, и надеется, что хотя бы после переезда ей станет немного лучше.
Переезд облегчения не приносит. Даже наоборот. Камень в Лестрейндж-холле такой же серый, как и в Азкабане, а вид на скованный льдом залив из окна гостиной подозрительно напоминает Беллатрикс тот пейзаж, которым она любовалась из камеры все годы своего ада. Но, во всяком случае, здесь ничего не прячется за красивыми и фальшивыми декорациями; старинный замок честен с хозяевами, в отличие от них самих.
Холод тоже никуда не уходит, только сильнее щиплет кожу, замораживает дыхание, сковывает снаружи и изнутри. Теперь уже сама Беллатрикс приказывает домовикам не жалеть дров — топить все печи, все камины, так, чтобы дым стоял до небес — но все равно никак не может согреться. Рабастан, окопавшийся в библиотеке, в отличие от почти не бывающего дома брата, бурчит, что невестка вознамерилась спалить их к чертям собачьим, но Беллатрикс только пожимает плечами: если этому идиоту так хочется окочуриться, пускай мерзнет, а она пока хочет жить.
Это желание, однако, пропадает у нее то ли на третью, то ли на четвертую ночь, когда приходят они. Сначала Лонгботтомы — пара марионеток с пустыми глазами и механически выверенными движениями, а за ними и все остальные. Их сотни, если не тысячи: мужчины, женщины, старики, дети, магглы и волшебники; у одних тела покрыты кровоточащими ранами, некоторые представляют собой ходячий ожог, на других, наоборот, нет ни единой царапины, но у всех них одинаковые глаза — мертвые, бесцветные глаза, горящие ледяной ненавистью. Голоса мертвецов сливаются в нечленораздельный, но пронзительный и яростный вой; десятки окровавленных рук тянутся к Беллатрикс, хватают ее за щиколотки, за подол ночной рубашки, оставляя на нем ярко-алые пятна. Она пытается отбиваться от них проклятиями, но против тех, кто уже мертв, магия бессильна; когда она тянется к кинжалу, лежащему в изголовье кровати, кто-то обхватывает ее сзади и держит, держит так крепко, что не вырваться. Беллатрикс понимает — это конец, они растерзают ее — сдавленно рычит и бьется, бьется как соколица, пойманная сетью, силясь высвободиться из этой хватки: если она сдастся, то она пропала…
— Тихо, девочка, тихо… Я здесь, все хорошо… Да успокойся же ты, драклы тебя дери!
Кошмар отступает. Мрак спальни наваливается разом, оглушая и успокаивая; мокрая от пота ткань неприятно липнет к спине, а сердце больно колотится о ребра, так, что тяжело дышать.
— Кто здесь?
— Я.
Зажженная свеча выхватывает из темноты знакомый образ: острые скулы, шрам на подбородке, несколько медных прядей, упавших на лоб. Вместе с картинкой приходят и запахи: соленый — моря, горьковатый — полыни и сладкий с ноткой железа — крови. Чужой крови.
— Как ты…
— Шел по коридору, услышал, что ты кричишь, и решил заглянуть, — Родольфус устало потирает двумя пальцами переносицу. Беллатрикс ловит себя на мысли, что у него, верно, опять мигрень, а зелья этот гад не пьет из принципа. Сволочь. Если уж себя не жалеет и ее не уважает, брата с детьми хоть бы пожалел: с ними-то что будет, если с ним что-то случится? — Успел вовремя. С балдахином ты уже расправилась, — он кивает на рваные тряпки у них над головами, — и за нож начала хвататься. Чуть меня не зарезала, когда я тебя утихомирить пытался.
В комнате жарко, даже душно, но Беллатрикс вновь съеживается от холода в комок на широкой, смятой постели. Она могла поранить себя во сне, даже убить… Лонгботтомы и остальные, те, чьих лиц она не запомнила, были бы на седьмом небе от счастья.
— Мне приснился кошмар.
— Я так и понял, — Родольфус щелкает пальцами, вызывая эльфа.
Страница 2 из 6
