Видеть изменения в тебе

— Так ты будешь использовать палочку, чтобы держать меня рядом с собой в ванне, но ты не стал ею выводить из строя человека, который собирался убить меня?

— Честно говоря, Шерлок, этот человек не смог бы выбраться из бумажного мешка.

— У него был нож, — Шерлок изгибается так, что может посмотреть на Джона. — Шрамы на моей руке доказывают это.

— Не против? — Джон улыбается, берет Шерлока за руку, прижимает к ней кончик палочки и бормочет несколько слов низким голосом в ухо Шерлока. Они оба смотрят, как разрезы стягиваются, тепло светятся, а затем исчезают.

Шерлок фыркает, а затем тянется так, чтобы поймать губы Джона поцелуем.

— Это невероятно сексуально, — бормочет он, не очень ловко возвращаясь Джону на колени, — Ты… в буквальном смысле… невероятный.

— Мне говорили. — дразнится Джон. Палочка клацает о пол, и он обхватывает лицо Шерлока руками. — А теперь замолчи.

— Хммм. Заставь меня.

Джон изгибает бровь и впивается в губы Шерлока.

— Не искушай меня, Холмс. Ты играешь с огнем. Я могу украсть голос прямо из твоего горла, если захочу. Тебе повезло, что я чувствую себя сейчас особенно ленивым.

— Ты чрезвычайно привлекателен, когда угрожаешь мне тем, что невозможно, — голос Шерлока грохочет там, где их груди соприкасаются, посылая восхитительную дрожь по коже. — Я не знаю, что с этим делать.

— Это значит, что ты немного странный ублюдок, — Джон осторожно кусает шею. — Не слишком волнуйся об этом. Ты не один такой.

— Если ты так говоришь, — отвечает Шерлок, но его разум явно начинает плыть от теплоты и комфорта, и он медленно, но уверенно впадает в свою традиционную дымку «когда дело закончено». Джон улыбается ему в шею, а затем откидывается назад, на слегка напоминающий теперь подушку бортик ванны. Они остаются в совершенно теплой воде, пока пальцы Джона не начинают морщиться, и дремлющий Шерлок огрызается, когда Джон то ли тащит, то ли левитирует его в постель.

Это происходит так постепенно, так естественно и органично, что он даже не замечает, пока не становится слишком поздно.

Осознание приходит, когда он в халате сидит за кухонным столом, ждет закипающий чайник. Сова настойчивее стучит в окно, и он распахивает то с помощью магии, впуская птицу, шаря автоматически в кармане в поисках мелочи, которую можно было бы бросить в кожаный мешочек в обмен на Пророк. Его чашка чая сама опускается на стол перед ним, пока сова улетает, и он без раздумий призывает тост из тостера. Шерлок, по большей части голый, выбирает этот момент, чтобы появиться на кухне; небольшие красные следы от магических ограничений — доказательства экспериментов прошлой ночью, — все еще видны на его запястье, и витиеватые руны Визы светятся чуть больше, сталкиваясь с остаточной магией.

— Черт возьми, Шерлок, — говорит Джон и машет палочкой в сторону растрепанного соседа, который ворчит недовольно, неожиданно обнаружив себя одетым в халат.

От внезапного понимания не хватает воздуха. Джон задыхается, роняет палочку и газету, резко встав, толкает стол.

— Что? — Шерлок смотрит на него с опаской. — Что не так?

— Черт побери, — ругается Джон, глядя беспомощно на Шерлока. — Я — волшебник.

Шерлок непонимающе смотрит в ответ и тянется через стол за своим чаем.

— Дааа, — протяжно говорит он, все еще глядя на Джона. Внимательно, словно тот выжил из ума. — Да, Джон, и ты был им всю свою жизнь, это не новость…

— Нет, я о… Ой, заткнись, — рявкает возбуждено Джон, снова пытаясь успокоиться. — Я имел в виду, что живу как волшебник. Я не использовал магию подобным образом с восемнадцати лет!

— Проблемы? — Шерлок все еще в замешательстве, но хватывает тост Джона с его тарелки.

— Нет, — говорит Джон, хмурясь и потирая рукой лоб. — Нет, это просто… по-другому.

— Это хорошее по-другому или плохое? — Шерлок сорит крошками, когда спрашивает с набитым ртом. Джон хмурится и использует палочку, убирая крошки с его лица, снова морщится, когда понимает, что сделал.

— Другое по-другому, — предполагает он, глядя на палочку, будто она сама собой может напасть и укусить его.

— В чем тогда проблема?

Джон замолкает и думает об этом. Он так долго избегал магии, потому что знает, каков он в этом, знает, каким он был тогда, когда это было захватывающим, новым и славным, когда этого всегда было мало, когда чистый восторг растекался по венам, по коже. Он помнит взгляды, которыми его награждали одноклассники: завистливые, осторожные и жестокие. За столько лет он привык к жизни без магии, но он не может сказать, что не скучал, не может честно сказать, что не болит иногда, а порой внутри скручивает так, что он должен перекинуться в рысь и свернуться где-то, пока волны отчаянного разочарования не схлынут.