Хена

Он

Меня всегда привлекал Хена. Фаталис. Смилодон. Пара центнеров живого веса, сжатая пружина, в любой момент готовая ударить.

Он никогда не менял имени, сколько я помню, его всегда звали так: Хена. Говорят, он откуда-то с берегов очень южной Европы или Африки. Мне, впрочем, все равно.

Когда мы в первый раз встретились, с его клыков капала кровь, а куски подранного, парящего мяса отвратительно смердели человеком.

Никогда не любил человечину. Никогда не любил кошек. Никогда не любил оборотков.

Я брезгливо отвернулся от зверочеловека, зная, что он не посмеет напасть. Но он зарычал. Обороток зарычал на меня, безумный! Мне пришлось повернуться к нему. Обороток пригнулся к земле, собираясь то ли нападать, то ли защищаться. Я не стал его убивать, потому что я удивился. Это удивление, смешанное с брезгливостью, я пронес сквозь всю свою жизнь.

Человеком Хена был неярким, некрасивым, небольшим, хотя и удивительно привлекательным, на мой взгляд. Наверное, он был все же из тех людей, что когда-то справлялись с противостоящими трудностями с помощью подручных камней и палок, ограненных фантазией древних владельцев, и жили в естественных пещерах или строили хижины. А может, он из тех, чьи черты лица сгладило время, стерло истовое желание забыть о своей родине, спрятала память характерные отметины в свои глубины.

Человек-Хена был невысоким, черноволосым и тихим. Казалось, что он даже дышит через раз. Он сливался с любым фоном, на котором оказался, он ускользал от взгляда, прятался, избегал освещенных широких пространств. Он был серым и незаметным, но я всегда следил за ним краем глаза.

Я никогда не любил кошек, но именно Хена стал той кошкой, которая смогла примирить меня с их существованием. Не знаю, когда это случилось. Может, тогда, когда я уловил в разуме оборотка желание угостить человека, от которого пахнет брезгливостью и удивлением, но не страхом, и принял в руки кусок человеческого мяса, кажется с бедра? Я ел человечину, стряхивая капли крови с пальцев на землю, и смотрел на оборотка, разбирающегося с большой берцовой костью. Потом я сидел под деревом, еще не боящимся людей, и смотрел, как эта большая кошка, поделившаяся со мной редкой и вкусной добычей, ластится к моей руке. Закончилось все в тот день тем, что смилодон уснул, положив огромную свою голову мне на колени, клыки с две ладони длиной давили мне на бедро дальней от оборотка ноги, но не ранили. Я теребил мягкие уши с жесткой, короткой шерстью и, кажется, случайно осознал, что обороток мне доверяет. Я удивился еще раз.

Я стал наблюдать за ним. Нечасто — но что такое для нас года между встречами, если мы живем в разы раз дольше? Обороток был странным. Оборачиваясь кошкой, он рвал всех, кого встречал на пути. Он нападал даже на нас, на Иных, тех, кто мог дать ему отпор или попросить чужого покровительства. Обращался он редко, лишь по необходимости, словно не любил этого. Человеком Хена был флегматичным, казался непоколебимым, даже безучастным. То, что это было обманчивое впечатление, те, кто нападал на Хену, как правило, осознавали слишком поздно. Только глаза выдавали его — живые, хищные, раскосые. Их тяжелый взгляд, казалось, ощутимо давил на все, что попадало в поле его зрения.

Я был очарован Хеной-зверолюдом. Его мятущийся, желающий чужой крови и боли разум, заключенный в прекрасную, смертельно опасную оболочку, привлекал меня. Я был очарован и Хеной-человеком. То, как его невозмутимость встает барьером воли против нападок суетности мира, завораживало меня. Оборотни взрослеют долго и зачастую не успевают повзрослеть. Этот — успел.

Мне нравилось видеть, как спокойствие его человеческой личины мгновенно сменяется звериной, яростной ненавистью ко всему живому. Он перетекал из тела человеческого — тонкого, худого, жилистого — в огромное, жадное до крови тело монстра так быстро, что даже более совершенный, чем человеческий, взгляд не успевал этого заметить. Не было ни ломающихся костей, ни открытого мяса. Был лишь миг легкой ряби, в которой терялась долгая агония, растянутая на малейшие мгновения.

Обороток отчего-то отчаянно был привязан ко мне. Он часто приходил, ложился на пол моего небольшого дома — я тогда уже слишком устал от людей и молодых Иных, чтобы вмешиваться в их жизнь, и поживал уединенно, — ждал, пока я приду гладить его. Подозреваю, что он больше никому не доверял настолько, чтобы подпустить к себе и даже заснуть у Иного на коленях головой.

Возвращаясь в человеческую форму, он уходил от меня так далеко, что я едва мог внутренним взором проследить, где он находится. Вскоре я с удивлением осознал, что волнуюсь за него в такие его отлучки. Иногда он пропадал лет на пятьдесят. Тогда я начинал скучать. Пожалуй, кошка стала моим домашним животным, несмотря на то, что я ненавидел, кажется, всю жизнь этих вероломных и равнодушных хищников.

Наверное, я был бы обречен считать оборотка животным, если бы не один случай.