Хена

Я обнаружил, что он человек, в год, который потом назвали годом рождения второго царя Рима Нума Помпилия. Хена пришел тихой и теплой, золотящей бликами воду осенью в мой дом и остался у порога. Он не обернулся в смилодона, как делал это всегда. Он просто сел на землю, смотря потерянным взглядом, казалось, в глубины Тартара.

Я кормил воронов. Таких, знаете, что любят есть еще свежее мясо и могут выклевать глаз даже живому человеку — крайне злых и хищных воронов. Я предпочитал держать под рукой парочку, чтобы не искать, если понадобится, кого-нибудь другого, столь же живого и способного прилететь на мой остров.

Обороток был гол и мокр — переплывал море. Волосы его, прежде короткие, знатно отросли, и, заплети он их в косу, смог бы обернуть ими шею. Я встал над ним, и моя тень, удлиненная заходящим солнцем, накрыла его, жалкого и растерянного. Он поднял взгляд и попросил:

— Помоги.

Это были первые слова, что он мне сказал.

История, что поведал он мне запинающимся, срывающимся от беспокойства голосом, поразила меня. Я не думал, что обороток способен на такие сильные чувства. И к кому, казалось бы? К своему детенышу! Даже у меня, брезгливого и переборчивого, бродило слишком много детей по этой земле — пожалуй, весь Рим мог бы носить в своих жилах мою кровь, и не только он. А у оборотка, наделенного звериной притягательностью, сколько должно остаться потомства?! Но он переживал. За сына и за женщину, что его родила. Сын был слишком мал, чтобы его обращать, а женщина слишком слаба. И обоим грозило не пережить рассвета. Атум еще не успел исчезнуть, как я собрал небольшую котомку и открыл переход. Обороток смело шагнул за мной, ведомый страхом и слабостью любого существа, способного любить. У Светлых свои пути, мои же дороги смогли провести за моей спиной и смилодона, кошку мою домашнюю. Путь-дорога быстро прошла, всего десятка два шагов по изнанке, и стояли мы уже у домика в роще олив.

Когда мы вошли, души уже покинули эти тела. И Хена бросился к ним, ухватился за безвольные, мертвые куски мяса, взвыл по-кошачьи, а тело его поплыло, скользя по грани оборота. И это были крик и боль не животного: так страдает человек, чей осознанный выбор — любить других людей. Оборотки — они не такие обычно.

Я оттолкнул его от тел, отшвырнул даже, схватив за плечо. Куда отлетел Хена, следить я не стал — важнее были они.

Как мы в седой древности делали артефакты, еще не зная, что из светящихся линий можно ткать полотна, которые можно и сами свернуть в линию, и так множество раз, пока не зазвучит натянутая нить гулко и низко, пока она сама не станет источником силы, а потом превратится в основу артефакта? Но мы, еще не зная основы плетения, создавали отличные, превосходные, живые артефакты. Как? Мы вытягивали из человека его хрупкую, едва осознающую самую себя душу. Мы умели уловить этот тонкий, едва чувствуемый момент отделения, впрочем, иногда и сами создавали его.

Я успел поймать их души и вернуть обратно. Я оживил и их тела, вычистил от болезни. Вот только мальчик так и не стал одним из нас, а юная женщина — так и осталась слабой. И Хена целовал их и обнимал, а потом валялся у меня в ногах и плакал от благодарности. Я едва стоял — сила утекла от меня, пока я возвращал жизнь телам, — и впервые терпеливо сносил чужую благодарность.

Пока он целовал губы смертной женщины и обнимал тонкого, словно игрушечного в его объятиях, сына, я ушел и лежал на песке у воды и смотрел на свои руки. Ко мне возвращались тени тех дней, когда я был молод. Молод, полон желаний и не всегда силен. Чего только не случалось со мной тогда! Со временем я запер магию в своем сердце — сила росла, и чем старше я становился, тем большим бременем она мне казалась. Столь резкое напряжение не прошло для меня даром. И теперь я лежал на медленно плавящемся от моего напряжения песке и пытался сдержать себя.

А потом я вошел в небольшой приморский город, и глаза людей и слабых Иных, населяющих его, навсегда засветились обожанием. Впрочем, это «навсегда» не продлилось долго…

В тот день я провел первое жертвоприношение на алтаре моего безумия. Жертвы рыдали, бились в моих руках, а после Хена сидел у моих ног и аккуратно целовал мои пальцы. Кто из нас был более безумен — он или я? Для меня и кошак ничего не значил тогда — он мог, согласный моей воле, шагнуть под нож в любой момент.

Мне нравились крики жертв. Они мычали от боли, они выгибались под моими руками, когда я голыми руками рвал их тела. Я сложенными щепотью пальцами пробивал им грудь, чтобы добраться до сердца, а они не смели меня ненавидеть, ощущая лишь безмерную радость от осознания того, что я прикасаюсь к ним. Нам так просто заставить людей себя любить; нам так просто их ненавидеть — слабых, никчемных, неразвитых, глупых, мелочных…

Я приносил жертвы самому себе, я целовал тонкие губы Иных, которых я возвел на свое ложе, и город утонул в моем безумном наслаждении и крови слабых людей.