Хена

Его потопила моя вернувшаяся сила, которую я больше не сдерживал оковами воли, потопили воспоминания и тени прошлого, вернувшиеся ко мне.

Мне не было дела до оборотка, но я всегда замечал его за своей спиной. Не одержимого моей силой, а такого приятно отстраненного, свободного от эмоций. Что он делал рядом в те дни? Я только что излечил его дитя и женщину, он должен был оберегать их, а не покой сошедшего с ума старого целителя! Но он преданно скользил за мной в тенях, и я чувствовал его холодный взор даже тогда, когда оргазменные всплески соития вытряхивали ненадолго меня из кровавого безумия.

Я покинул тот город через неделю поле того, как моя нога впервые ступила на пыльные его дороги. Я сравнял его с землей, оплавив даже камни, из которых он был построен. Возможно, кто-то и спасся, выбрался до того, как я позволил себе столь разрушительное действо. Ну, значит, до конца его короткой жизни он любил и боялся меня.

Оттуда за мной ушли лишь трое Иных, чьи сердца смогли бороться с наведенным дурманом моей силы, и обороток, Хена. Судьбу двух Иных я знаю, проследил как-то забавы ради, а третий то ли спрятался, то ли погиб где.

Павший город удовлетворил мое безумие, унял его, спрятал силы в моем сердце; я больше не терзался болью ненависти к слабым, порочным и недолговечным людям. Вот только для меня больше ничего и не существовало, я ушел босиком по каменистой и пустой земле туда, где не ощущалось присутствия живых.

Не помню, сколько я скитался по пустыне, вот только и здесь провидение не было ко мне благосклонно — вылечишь одного, за ним появится и другой. Люди называли меня святым, приходили ко мне, алкая просветления и излечения. А потом, словно по следам на песке, по словам людским меня нашел Хена.

Он снова изменился — построжел, глаза его запали, словно он, а не я, стал безумен. И обороток боялся меня. Опасался и восхищался. Меня это неприятно поразило. Исчезла холодность и отстраненность — за маской вечного равнодушия теперь горел огонь восхищенного почтения.

— Я искал тебя, — сказал он, неприятно удивив меня своим признанием. Я думал, что испугал его и навсегда избавился от тени кошки в своей жизни.

— Зачем? — спросил я, а он удивленно вскинул на меня глаза.

И ничего не сказал.

Так и пошла молва в устах людей о то ли безумце, то ли святом и кошке, которая ему верно служит. Потом я и там устал находиться, ушел. Бродил по востоку, потерял кошку в каком-то конфликте. Заплутал в чарах одной темноглазой слабой ведьмы и остался с ней надолго.

Впрочем, во время нашумевшей истории, приключившейся с богородным назаритянином, я был там, у креста, смотрел на него и не мог понять — что? — что толкает его на крест? Я не мог понять этого самопожертвования. Наверное, я был очень странным служителем Света. Впрочем, в мои времена…

Кошка, Хена, подался на север — его позвали служить новому завоевателю, и он пошел, ножом под покровом ночи и мечом при свете дня заслуживая право очередному смертному на чужие земли и богатства. Я в те дни путешествовал пешком, найдя по случаю сандалии на окраине города и подпоясав драный мешок кожаным пояском, что снял со своего наряда молодой нарядный воин, почему-то решив отплатить мне за исцеление.

О кошке знал я мало, но, впрочем, меня это и не интересовало, больше меня забавил огонь новой веры, зажженный в сердцах юных обормотов светом силы Абсолюта, погибшего на кресте. Они истово несли его толпе безграмотных полуживотных, проживающих к северу. Приняв меня однажды за одного из них, люди приготовили для моего тела костер, а меня, право, в тот момент заботили больше расчеты, чем земное, так что я пропал из огня, породив новую байку в суеверных сердцах смертного стада.

Вернулся Хена нескоро — по людским меркам поколение сменилось, — и вернулся другим. Он явно познал власть: правил армией или страной, пока был далеко от меня. Он обрел стаю, научился управлять людьми, не используя силу. Он допьяна напился крови и изведал славу и поклонение. Кем он был — мне не было интересно, я и не спрашивал, не пытался узнать.

В ту пору я вернулся на свой тихий остров и снова приручил одичавших за века воронов. И когда он пришел ко мне — шагнул из темного зева короткого пути, — я не узнал его силы, настолько она возросла. Он вышел из портала перехода, огляделся, жадно втягивая неповторимый запах трав… и остался у меня жить. Я не прогонял его, я чувствовал, что кошка тоже нуждается в тишине и покое.

Мы вели неприхотливую жизнь. Кошка добывал рыбу в прозрачно-сапфировых водах моря, а я, смеясь над его хозяйственностью, скармливал ее расплодившимся птицам. Я никогда особо не нуждался в еде, не то, что обороток. Он завел на острове коз, мерзких шумных животных, которым требовалась трава, уход и дойка. Он построил беломраморную беседку, которую я застелил старыми шкурами и расшитыми цветастыми подушками. Иногда Хена уходил на материк и возвращался с мясом.