Хена

Ему не хватало азарта охоты и выслеживания, так что часто животные, которых он приносил, бывали довольно сильно подраны. Я научил его наговору безвременья, которым мы влет когда-то били летучих крокодилов, так что он делал долгие запасы.

Однажды он приволок из своего путешествия кифару. В моем народе не было струнных инструментов, но, когда они появились, я выучился игре на всех. Так что иногда я играл воронам на кифаре или на флейте или пел. Я пел наши песни — старые, не человеческие, только голосом. В них не было слов, только звуки, но что может быть сильнее, чем магия самого голоса?

В ту пору у меня гостили старые враги с моей давно исчезнувшей в пучине времен родины. Нас осталось слишком мало — течение веков изгладило из памяти человечества когда-то цветущий народ; нас были тысячи, а может, и тысячи тысяч, а осталось… остались трое.

Одного давным-давно прозвали Гнилой Дубравой, Лешим, — он держал под своей рукой северные леса. Другой когда-то назвался Огненным — он слишком любил огонь, под его насмешливым и равнодушным взглядом сгорали народы, посевы, города, земли. Я смог сохранить свое имя в тайне и не получить никакого иного имени среди Иных — это было в верованиях нашего народа, а я, пожалуй, часто оставался консервативным даже в этом.

Мы смеялись, пили древнее вино, больше похожее на жидкое пламя, танцевали у огня наши чудные дикарские танцы, пели старые песни, которые, кажется, могут разрушить мир, если петь их в неподходящем настроении. И один из старых врагов-друзей спросил у меня:

— Почему ты так веришь оборотку? — наш народ с брезгливым непониманием относился к оборотням, а пуще того — к кошкам. — Ты пустил его в свой дом, делишь с ним свою жизнь…

— Хуже того, ты делишь с ним свой сон! — воскликнул второй. Когда-то в наших мифах мы придавали слишком большое внимание сну. Теперь-то я многое иное знаю о сне и снах, но тогда… о, даже тогда это казалось ненормальным им, моим сверстникам, товарищам по детским играм!

— Он приручил меня, как дикого зверя, — смеясь, отозвался я, а Хена, слышавший это, больше не показывался на глаза моим врагам-друзьям.

Кошки бывают слишком навязчивыми, но никто не откажет им в очаровании. И я не мог не подтвердить — кошка-Хена зачем-то пошел за мной и занял место в моем старом сердце.

Ко мне часто обращались знакомые с просьбами в исцелении. Не раз и не два я слышал, что я лучший из целителей. Один из бессмертных в дар за исцеление преподнес мне юную египтянку. Девочка едва вошла в ту чудную пору, когда зеленый еще бутон превращается в яркий цветок, и я возвел ее на свое ложе. Мне навилось ласкать еще не изведавшее чувственного наслаждения тело, расцвечивать чистую кожу поцелуями, заставлять ее стонать и сходить с ума от страсти. Я люблю египтянок. Мне нравится их темперамент, тот особый запах их кожи, разрез темных глаз и абрис их лиц. Я возвел ее на свое ложе, а позже стал учить целить людей. Человеческий век недолог, так что я не питал никаких иллюзий, надеясь лишь, что мне удастся продлить срок ее жизни.

Обороток, к тому моменту снова вернувший себе желание быть среди людей, придя однажды из путешествия, был неприятно удивлен. Его место заняла юная человечка! Не понимаю, что послужило причиной, но он запер египтянку в подполе, а сам пришел ко мне.

Эта ночь стала еще одной замечательной фреской в копилке моей памяти. Я был, наверное, жесток с оборотком. И меня оправдывает только то, что для меня возлечь с ним было так же, как и с животным. Но, судя по осуждающим словам моих сородичей, это было близко. Он пришел, едва Атум покинул горизонт. Он схватил меня за волосы, притянул к себе и долго смотрел в мои глаза. Я не вырывался, я ждал. Мне было интересно.

— Позволь мне сегодня быть с тобой, — просил он меня.

Я улыбнулся и поцеловал его. Нежно, аккуратно, как целовал всех своих любовников. Я не привык, чтобы мою постель грели такие, как он. Я всегда выбирал красивых любовников с юными, тонкими телами. Оборотень был кряжистым, жилистым и… старым. Мою силу разбудили, едва мне исполнилось пятнадцать зим, и это уже было поздно. Я был уже мужчиной и воином. Оборотка я бы назвал стариком в ту пору. По нынешним временам его бы окрестили скорее зрелым.

Я осторожно выпутал свои волосы из его пальцев и нежно поцеловал обе его ладони, привыкшие к мечу и хозяйству. Я огладил его лицо, жесткое и некрасивое, коснулся его ресниц и бровей, скул и шеи. Хена дрогнул, когда одежда исчезла с его тела. А я продолжил — меня интересовало все. И тонкие шрамы на животе, и выпирающие ребра, и выступающие позвонки, и бьющие набатом пульса вены, и жесткие завитки черных волос в паху, и вставший уже член, толстый и не слишком длинный, и его крепкие бедра, и оказавшиеся совершенной формы колени, и крепкие икры…

Я опустился перед ним на пол и обвел языком головку его члена — не удержался от искушения. Хена дернулся, позволив мне уронить его на подушки.