Хена

Я скользнул вперед, и наши волосы перемешались — мои, красные, и его, черные. Я трогал его жесткое тело губами, дыханием, взглядом, дразнил скольжением волос, а Хена отдавал себя моим рукам всецело, словно в первый раз, словно пришел ко мне девственником. Мягкие шкуры ласкали наши обнаженные тела, а мерцающие лампады дарили нас отблесками света. Амулеты Хены потрескивали, сталкиваясь со шлейфом моей силы, а мои — скользили по его коже, причиняя, наверное, легкую боль. Я не готовил его, мне не хотелось этого, я лишь прошелся скользкими от масла пальцами по своему члену и вошел в него — тяжело, с трудом преодолевая сопротивление испытывающего боль тела. Хена замер, каменея, путаясь в противоречивых желаниях тела и рассудка, и я укусил его за плечо, а потом дал ему попробовать вкус собственной крови. Это подтолкнуло его к противоборству. Он рванулся вперед, вцепляясь отросшими когтями мне в плечи, вскрывая мою кожу, дергая за волосы — на себя, вверх, а потом сразу же назад, выгибая меня, словно лук, который надо натянуть. Рваные раны от его когтей затягивались потом, наверное, целю вечность. Мы замерли в шатком равновесии — и мы, и наши силы были слишком взбудоражены. И когда первые трещины поползли по белому мрамору беседки, мы сорвались в дикое, жестокое, животное соитие. Мы царапались, кусались, столкновение наших сил обжигало нашу кожу, опаляло землю, разрушало, крошило материю сущего. Иные выносливей, сильнее людей. Того безумства, того противодействия, что творилось между нами в эту ночь, люди не пережили бы. Наши кости трещали, мы не совокуплялись — мы уничтожали, истребляли, стирали, выпивали силы и души друг друга. К грани мы подошли вместе — я был сверху, давил ладонью на горло кошки, другой рукой сдерживая запястья сопротивляющегося оборотка. Он изгибался, насаживаясь на мой член еще больше, казалось, стремясь поглотить меня. А потом, когда я обессиленный лежал на клочьях подушек и крошках мрамора, Хена ушел куда-то. Мне было слишком хорошо и слишком плохо для того, чтобы контролировать то, что происходило вокруг в тот момент. И за это я поплатился терзаниями совести.

Он приволок за волосы мою наложницу. Та пыталась отбиваться, но обороток даже не замечал чужого сопротивления. Он прямо на моих глазах зажал своим телом извивающуюся человечку и отросшим когтем вскрыл ее от горла до паха. Он пил ее кровь прямо с горла, а сырое, еще бьющееся сердце протянул мне. Я не смог ему отказать. Пока он ел печень, я расправился с ее сердцем и сказал:

— Я ненавижу человечину.

— Я знаю, — просто сказал мне Хена. В этот момент мне открылась какая-то новая грань его души. — Я хотел тебе напомнить о том, что связывает нас.

В его сердце было тихая уверенность о том, что он имел на это право, но я возмутился.

— Если каждый раз, когда тебе захочется человечины, ты будешь убивать моих наложниц, я выгоню тебя, обороток!

— Я подарю тебе новую египтянку.

Так он заявил права на меня и на мою постель. Именно так — расправившись на моих глазах, почти с моего согласия, с моей любовницей, к которой я испытывал интерес, и заняв ее место. Вскоре он ушел, а вернулся, приведя с собой двух совсем уж юных девочек-египтянок. И обе они были одаренными. Это был хороший подарок.

После этой ночи мы часто оказывались на одном ложе.

Иногда я смотрел сквозь Сумрак на темный ореол памяти на вновь белом мраморе и снова видел, как кровь моей юной возлюбленной ученицы толчками покидает ее вскрытое когтями тело. Я видел протянутое на ладони еще живое, трепещущее сердце с оборванными жизненными нитями, я видел отрываемые белыми зубами куски ее печени, я видел ее затухающий взгляд, направленный в пустоту. Я ничего не сделал тогда, чтобы защитить ее. Я много раз задавал себе вопрос — почему? Потому что она человек? Потому что она ничего не значила для меня? Потому что убивал… Хена?

Тогда я признался себе — да, потому что убивал Хена. Я, кажется, привык уже к его дурной привычке есть людей, мне даже нравилось то, что он делится со мной своей и только своей добычей.

Словно пелена спала с глаз! Я вспомнил, как не раз и не два обороток словно для меня, напоказ разрывал людей, устраивал кровавое пиршество. Сначала — редко, не так небрежно, как он это делал позже. Потом — все вокруг заливая кровью. Он приручал меня. Приручал не к плюшевому большому зверю, опасному только для врагов, но и к той твари, которая всегда хотела смерти, которая жаждала человеческой плоти и алкала разделить свою жажду. Как же верны были мои слова, сказанные соплеменникам совсем недавно — он приручил меня. Хитрая, Темная, расчетливая тварь, нашедшая дорогу к моему сердцу. Но я не изменил своего отношения к оборотку лишь оттого, что он старался приноровить меня под себя. Я ждал дальнейших его шагов. Это б ы л о и н т е р е с н о.

Где-то с того момента, как пал Египет, мир, как мне кажется до сих пор, сошел с ума. Смертные стали жить короче, но дольше.