Хена

Я поясню свою мысль. При определенном старании в древности обычный смертный мог прожить очень длинную жизнь — может, век или два. Но редко кому удавалось это. Смертных уничтожало буквально все, что их окружало — болезни, палящее солнце, вода, голод и изобилие. Мир был дик и злобен поистине первобытной злостью. Потом мир словно присмирел, но люди уже разучились жить долго, они умирали, едва достигнув сорока солнечных оборотов, и это уже считалось старостью. В то же время многие из смертных научились доживать до того, чтобы оставить потомство — и не одного-двух детенышей, а большие семьи. И люди размножались, неумно заселяя земли, споря за лучший кусок плодородной почвы, золота и добычи.

Бессмертных тоже стало больше. Но не настолько, чтобы вселять в сердца людей не страх, но почтение. Да и почитатели Абсолюта, погибшего на кресте, почему-то посчитали себя вправе обвинять владеющих даром в принадлежности к иному лагерю. Так что нам, Иным ничего не оставалось, кроме как скрывать свое присутствие в тварном мире от смертных. В те дни только начали зарождаться Смотрящие, или, как их позже назвали, Дозоры. Они появлялись сами, не было никакого общего собрания, не было ничего из той пафосной чуши, что позже придумали для юных Иных. Договор — красивая картинка для романтической молодежи, в действительности же лишь пакт о ненападении между враждующими сторонами — между Светом и Тьмой. А еще чуть позже мы порешили, что юные Иные нуждаются и в тех, кто будет окорачивать Дозоры. Так родилась Инквизиция. Сами мы не хотели играть в статусные игры молодых бессмертных, так что с радостью взвалили это бремя на плечи учеников.

Мир сошел с ума. Тогда мы все как могли пытались сохранить молодняк. Стая Хены достигла, наверное, ужасающих его самого размеров. В один год он привел на мой остров около десяти едва обращенных котят!

Где-то чуть раньше на мой остров забрался юный Иной, который хотел, чтобы я передал смертным свои знания по целительству. Не знаю, почему я услышал его слова. Этого Иного звали смешным именем Гэсэр, он старался казаться нелепым, но я насквозь видел его хитрый, коварный разум изощренного гордеца. Он думал, что смог управлять мной, интригами, хитростью, интонацией, действием и словом подталкивая туда, куда хотелось ему. Внутренне смеясь, я пошел на поводу его речей.

Я всем сердцем любил Грецию, Рим, Античный мир. Но когда-то давно, еще в начале гегемонии Рима, один сумасшедший пророк предсказал мне, что они падут. Я с ужасом ждал этого, присматриваясь к востоку и северу — туда будет впредь направлено мое внимание. И теперь, когда процветание нагнало Европу, а Рим и Греция превратились в больного старика, я направился на восток. Я рассказывал им то, что они уже успели забыть, я проповедовал культ чистоты, я доказывал людям необходимость трав, я говорил о теле как о божественном инструменте воли Его, как о струне, за натяжением которой нужно следить, как о слаженном механизме, требующем пригляда. Многие слушали меня, шли за мной. Я смог обратить к Свету несколько целителей, чьи души прониклись желанием лечить. Я не спешил открывать им обратные грани лекарского искусства. Ведь превосходный лекарь — это превосходный убийца. Как когда-то говорил мой учитель: «Не убив тело, не научишься спасать душу. Не убив человека, не научишься спасать людей». Я привел в свою обитель несколько будущих лекарей, я впустил на свой остров Гэсэра с его учениками (нет, все же зря, зря мы позволяем молодняку самому набирать себе учеников). И когда пришел Хена, приведя с собой свою стаю…

Я смеялся до слез.

Когда обороток увидел на нашем острове Светлого хитрована, он переменился в лице. В его глазах зажегся огонь ненависти и боли — видимо, он, в отличие от меня, отлично знал Гэсэра, слышал про его хитрую натуру, про его завлекательные сети, сплетенные из речей и поступков, про его способность заставить человека делать то, что нужно ему. Обороток не прибежал ко мне с требованием убрать Светлого с острова — и, по правде сказать, сделай он так, я бы выгнал хитреца. С тех пор они с опаской обходили друг дуга. Оборотки Хены играли с учениками Гэсэра в статусные игры (позже они стали замечательными Инквизиторами, а Гэсэр долго печально смотрел на меня и качал головой), а мои целители лечили их мелкие раны и истощения.

Меня забавляла ситуация в моем доме — холодная война Светлого и Темного, их борьба за влияние. Если бы спросили меня, я бы поставил на Темного — это был мой кот, которого я давно знал и любил, а Светлый хитрован только разгонял скуку. Ситуация ждала разрешения. И когда я в череде дел снова отдал предпочтение изящному решению Гэсэра, обороток взъярился. Он вскочил, весь вскинулся, словно встопорщил шерсть, зарычал и, в прыжке перекинувшись, обрушился на Светлого. Боевая практика у Гэсэра была большая — он успел вскинуть над головой щит, отбрасывая зверя в сторону, хотя и на ногах не удержался. Учеников Светлого, бросившихся разнимать их, я отодвинул в сторону «детским» щитом.