Хена

Юных девочек, свихнувшихся от осознания своей силы. Молодых изнасилованных оборотней. Маленьких детей, которые отторгают Сумрак, а он им жестоко мстит за это. Древних, свихнувшихся от груза лет, тварей, и не важно, каков их цвет — все они твари.

Хену… Хену я не видел не то, чтобы возможности, но и смысла вытягивать из пучины его тихого безумия. Он был хорош. Я наслаждался им, сиянием его темного, запутанного разума. Очень странный подход для психиатра — скажет любой. Но я не просто психиатр. Я психиатр, специализирующийся по Иным. По этим вывертам в логике эволюции.

И вот Хена — прикомандированный специалист с непрописанными обязанностями. Это означало, что он из высших чинов организации. Сидит где-то сверху и принимает решения. Бегает среди летящих заклятий, убивает и с периодичностью, заставляющей вздрагивать любого разумного человека, рискует жизнью. Наверняка, ему столько лет, что я не смогу представить эту череду бесконечных дней, лет, десятилетий…

И вот сидит он, такой древний, всемогущий передо мной. А я — скромный первый уровень. И лет мне — триста сорок семь. Я даже еще не бросил безнадежную затею праздновать день рождения каждый год! А этого мастадонта за что-то Страшим прозвали — в сопроводительных документах приятель из московского бюро записку черканул.

Ну что, сидим мы. И сидим. Я документы листаю, он кабинетик мой разглядывает. Внима-а-ательно так, с толком, каждую деталь оценивает по каким-то своим критериям. И вижу я, что не произвожу я на него впечатления. Не произвожу.

— А что за дело вас, Хена, привело в мурманский отдел? — спрашиваю, подняв взгляд от бумаг.

Он так перегибается через столик журнальный, что между нами стоит, и тыкает пальцем в строку: «укрепление сотрудничества между Европейским и Российским отделениями всемирного бюро…». Я киваю понятливо. А что мне остается делать?

— Я хочу попытаться понять, как вам удается лечить других от душевного неравновесия, — говорит. И вроде правильно говорит, четко, по-русски, но чувствуется, что язык неродной и нелюбимый.

Сказал и на меня уставился. А я пожал плечами. Что мне тут рассказывать ему? Мои специалисты по всем отделениям бюро нарасхват, приезжайте сами, обучу.

— Это комплексное воздействие.

Он только хмыкнул. И ушел. Обустраиваться в служебную квартиру.

А я остался сидеть и по третьему разу вчитываться в бумаги и выискивать по архивам. А потом я решил, что он сотрудника присматривает на старое место — в головном бюро недавно один из Инквизиторов пошел в разнос, прикрывая свои бесконтрольные убийства статусом Инквизитора.

Хена-Хена-Хена. Тихий, проницательный. Большая умница этот Хена. Мудрый, ироничный, старый. Я долго думал, что же держит его в Инквизиции — он же древний, как палеолит! А он просто, как в курятнике, приглядывается. Приглядывается, ищет, вынюхивает. А потом — цоп! — и нет Иного. Только перья полетели… А меня мороз по шкуре каждый раз продирал. Потому что взгляд его хищный, ищущий, внимательный, очень уж часто останавливался на мне.

Все же я за него взялся. Мой страх не укрощал мой интерес, так что я продолжал искать его взгляд своим, заглядывать в его разум, разговаривать с ним. Попутно мы свалили на него контроль над могильниками — в Мурманске очень много могильников, здесь очень многих Иных предали странным и страшным смертям. Запертые, эти силы бродят в могильниках, как пиво в бочках. И Хена мотался по пригороду на колесах, чтобы отслеживать их состояние.

А вечера у меня проводил. За шахматами. Впрочем, я партии всегда безбожно сливал и внуку, которому было на тот момент лет пять, так что я старался боше, чем делать ходы, разговаривать. О том, о сем. Знаете, психологи бывают очень навязчивы и откровенны, но это именно то, что нужно, чтобы разговорить воспитанного человека. А в Хене чувствуется воспитание, можете мне поверить. Где он его приобрел — на паркетах ли Версаля или в холодных льдах северных земель — мне не известно, но это именно то, что в нем живет под этой его маской.

Это вообще, знаете, характерная черта для старых Иных. Стоит им на чем-то сосредоточиться, и их черты теряют подвижность. Хена, в частности, становится похож на глиняного, некрасивого истукана. Страшного. Обожженного временем, будто огнем, оплавленного, неподвижного и равнодушного. Равнодушный. Это, пожалуй, именно то, что его характеризует.

Он тонкий — Хена. Древний, истончившийся. Сильный, свирепый, но есть в нем эта тонкость. И… надломленность. Когда я проник в его сны, я видел это: этот страх потерять, страх быть ненужным, перестать быть интересным. Он любит, Хена. Черт возьми, эта любовь прожила больше, чем я живу! Такого просто не бывает.

Но я видел в его голове, как он становится на колени, как он целует руки, как он просит-просит-просит, умоляет. А тот, другой, исчезает, испаряется, уходит.

И вот именно тогда, увидев эти сны, я понял, что его привлекло у нас, в Мурманске.