Фандом: Гарри Поттер. У каждого из нас есть воспоминания, которые дороже любых денег…
Добавить в моё избранное
37 мин, 9 сек 500
Пора бы уже что-то решить.
Малфой устало прикрыл глаза.
«Черт! Рано или поздно это должно было случиться».
— Ты тешишь себя химерами, Гермиона. Любовь — это любовь, а жизнь — это жизнь. Очень часто одно с другим категорически не совпадает. Я не могу предать женщину, с которой прожил больше двадцати лет, лишь потому, что в моей жизни появилась ты. И я не могу отказаться от тебя только потому, что женат. Чего ты хочешь? Расстаться?
— Я уже сказала, чего хочу — определиться. Как долго ещё будут длиться эти отношения? Год, два, пять? Что я вижу, заглядывая в будущее? Вовсе не то, чего хочу. Или, может, тебя устроит такой вариант событий: я выхожу замуж за любого свободного мужчину, рожаю ему ребёнка, а каждую субботу прихожу сюда, чтобы ублажать тебя. Или воскресенье? Какой день недели тебя больше устраивает?
Уже в следующий момент сильнейшая волна стихийной магии пронеслась по маленькой кухоньке так, что в окнах задрожали стёкла.
— Ты, конечно, можешь делать всё, что пожелаешь, и я не имею никакого права запрещать тебе что-либо. Но знай: как только ты решишь выйти замуж за другого мужчину, наши отношения прекратятся.
Гермиона стиснула кулачки, вплотную приблизившись к Люциусу и заглядывая в его глаза, в которых в тот момент полыхало бешенство.
— Я думаю, они прекратятся значительно раньше. Как ты не понимаешь, что делить тебя с другой женщиной — это выше моих сил?
— Ты ни с кем не делишь меня! Наши отношения с Нарциссой ушли в небытие уже много лет назад, и ты знаешь об этом! Мерлин! Я не узнаю тебя… Неужели тебе так важны формальности?
— Да, мне важны формальности! Мне важна моя жизнь, которую я растрачиваю на бесперспективные отношения. Когда-нибудь мне захочется детей и мужа — не мужчину, с которым я, прости, трахаюсь два дня в неделю, а человека, который всегда рядом!
— Стоять! — он схватил ее за руку, когда она повернулась к нему спиной и направилась к выходу. — А теперь послушай меня! И послушай внимательно! Ты — моя! Ты принадлежишь мне! Какая разница — как? Неужели тебе мало того, что ты полностью завладела мной, грязнокровка?
Звук хлесткой пощечины, казалось, эхом пронёсся по всем комнатам. Боль от нанесённого оскорбления ядовитыми зубами вонзилась в сердце.
— Какой же ты мерзавец! — прошипела Гермиона. — Я здесь по своей воле, и я не вещь, которую ты присвоил! Убери от меня руки, иначе я за себя не ручаюсь!
Но его пальцы сжались ещё сильнее. Прошла целая вечность, пока они безмолвно стояли, уставившись друг на друга обезумевшими от злости глазами. И только потом, одновременно, с губ обоих сорвалось: «Прости…»
Он видел, как ее глаза наливаются непрошеными слёзами. Она ненавидела плакать, и ещё больше ненавидела, когда кто-то становился свидетелем её слёз. Судорожно вздохнув, она приложила ладошку к его щеке, на которой оставался красный след.
— Я не хотела… — слова застревали в горле вместе со сдерживаемыми рыданиями, голос упал до шёпота. — Очень… больно?
— Очень. Хотя и не это, — глухо произнес он, уворачиваясь от её руки. — Больно другое… — они оба молчали, но потом Малфой снова заговорил: — Мне казалось, что для тебя нет ничего важнее того, что происходит между нами. Наверное, потому что сам думал так…
— Люциус, бог свидетель, что у меня нет человека ближе тебя. Я хочу провести свою жизнь рядом с тобой, каждый день делить и радость, и печаль… — Гермиона вздохнула, отводя взгляд в сторону. — Но я устала быть чьей-то тенью. Извини, у меня была очень тяжёлая неделя, я переволновалась из-за экзаменов и, наверное, мне просто нужно поспать.
— Хорошо. Иди. Но разговор не окончен, и ты должна сама понимать это… — Гермиона уже повернулась, чтобы уйти, когда ее снова развернули. Малфой прижал ее к себе и, обнимая, прошептал куда-то в пространство: — Не смей больше никогда говорить такого! Никогда!
— А ты не смей больше называть меня грязнокровкой. Из твоих уст слышать это особенно обидно.
— Глупая… Глупая маленькая девчонка… Называя тебя так, я сдаюсь тебе… сдаюсь на милость победительницы… Неужели ты и этой слабости не можешь простить мне?
Она замерла и глубоко вздохнула, будто пытаясь успокоиться.
— Я могу простить тебе почти всё, Люциус, кроме одного — неуважения. Ладно, поговорим завтра, когда я приведу мысли в порядок и отосплюсь. Я пришлю записку…
Записка! Малфой вздрогнул и вынырнул из воспоминаний. Подошёл к окну, выглядывая в одичалый сад. Это место было их первым домом, и когда-то они оба пытались сделать его уютным и пригодным для жизни. А теперь краска на рамах облупилась и выцвела, мебель покрылась пылью, а в углах поселились огромные пауки. Люциус опустил взгляд на столик перед окном и задумчиво нахмурился: два отчётливых следа отпечатались на пыльной поверхности. Это были свежие следы — какая-то дама, в этом не было сомнений, на очень высоких каблуках спешно покинула дом через окно.
Малфой устало прикрыл глаза.
«Черт! Рано или поздно это должно было случиться».
— Ты тешишь себя химерами, Гермиона. Любовь — это любовь, а жизнь — это жизнь. Очень часто одно с другим категорически не совпадает. Я не могу предать женщину, с которой прожил больше двадцати лет, лишь потому, что в моей жизни появилась ты. И я не могу отказаться от тебя только потому, что женат. Чего ты хочешь? Расстаться?
— Я уже сказала, чего хочу — определиться. Как долго ещё будут длиться эти отношения? Год, два, пять? Что я вижу, заглядывая в будущее? Вовсе не то, чего хочу. Или, может, тебя устроит такой вариант событий: я выхожу замуж за любого свободного мужчину, рожаю ему ребёнка, а каждую субботу прихожу сюда, чтобы ублажать тебя. Или воскресенье? Какой день недели тебя больше устраивает?
Уже в следующий момент сильнейшая волна стихийной магии пронеслась по маленькой кухоньке так, что в окнах задрожали стёкла.
— Ты, конечно, можешь делать всё, что пожелаешь, и я не имею никакого права запрещать тебе что-либо. Но знай: как только ты решишь выйти замуж за другого мужчину, наши отношения прекратятся.
Гермиона стиснула кулачки, вплотную приблизившись к Люциусу и заглядывая в его глаза, в которых в тот момент полыхало бешенство.
— Я думаю, они прекратятся значительно раньше. Как ты не понимаешь, что делить тебя с другой женщиной — это выше моих сил?
— Ты ни с кем не делишь меня! Наши отношения с Нарциссой ушли в небытие уже много лет назад, и ты знаешь об этом! Мерлин! Я не узнаю тебя… Неужели тебе так важны формальности?
— Да, мне важны формальности! Мне важна моя жизнь, которую я растрачиваю на бесперспективные отношения. Когда-нибудь мне захочется детей и мужа — не мужчину, с которым я, прости, трахаюсь два дня в неделю, а человека, который всегда рядом!
— Стоять! — он схватил ее за руку, когда она повернулась к нему спиной и направилась к выходу. — А теперь послушай меня! И послушай внимательно! Ты — моя! Ты принадлежишь мне! Какая разница — как? Неужели тебе мало того, что ты полностью завладела мной, грязнокровка?
Звук хлесткой пощечины, казалось, эхом пронёсся по всем комнатам. Боль от нанесённого оскорбления ядовитыми зубами вонзилась в сердце.
— Какой же ты мерзавец! — прошипела Гермиона. — Я здесь по своей воле, и я не вещь, которую ты присвоил! Убери от меня руки, иначе я за себя не ручаюсь!
Но его пальцы сжались ещё сильнее. Прошла целая вечность, пока они безмолвно стояли, уставившись друг на друга обезумевшими от злости глазами. И только потом, одновременно, с губ обоих сорвалось: «Прости…»
Он видел, как ее глаза наливаются непрошеными слёзами. Она ненавидела плакать, и ещё больше ненавидела, когда кто-то становился свидетелем её слёз. Судорожно вздохнув, она приложила ладошку к его щеке, на которой оставался красный след.
— Я не хотела… — слова застревали в горле вместе со сдерживаемыми рыданиями, голос упал до шёпота. — Очень… больно?
— Очень. Хотя и не это, — глухо произнес он, уворачиваясь от её руки. — Больно другое… — они оба молчали, но потом Малфой снова заговорил: — Мне казалось, что для тебя нет ничего важнее того, что происходит между нами. Наверное, потому что сам думал так…
— Люциус, бог свидетель, что у меня нет человека ближе тебя. Я хочу провести свою жизнь рядом с тобой, каждый день делить и радость, и печаль… — Гермиона вздохнула, отводя взгляд в сторону. — Но я устала быть чьей-то тенью. Извини, у меня была очень тяжёлая неделя, я переволновалась из-за экзаменов и, наверное, мне просто нужно поспать.
— Хорошо. Иди. Но разговор не окончен, и ты должна сама понимать это… — Гермиона уже повернулась, чтобы уйти, когда ее снова развернули. Малфой прижал ее к себе и, обнимая, прошептал куда-то в пространство: — Не смей больше никогда говорить такого! Никогда!
— А ты не смей больше называть меня грязнокровкой. Из твоих уст слышать это особенно обидно.
— Глупая… Глупая маленькая девчонка… Называя тебя так, я сдаюсь тебе… сдаюсь на милость победительницы… Неужели ты и этой слабости не можешь простить мне?
Она замерла и глубоко вздохнула, будто пытаясь успокоиться.
— Я могу простить тебе почти всё, Люциус, кроме одного — неуважения. Ладно, поговорим завтра, когда я приведу мысли в порядок и отосплюсь. Я пришлю записку…
Записка! Малфой вздрогнул и вынырнул из воспоминаний. Подошёл к окну, выглядывая в одичалый сад. Это место было их первым домом, и когда-то они оба пытались сделать его уютным и пригодным для жизни. А теперь краска на рамах облупилась и выцвела, мебель покрылась пылью, а в углах поселились огромные пауки. Люциус опустил взгляд на столик перед окном и задумчиво нахмурился: два отчётливых следа отпечатались на пыльной поверхности. Это были свежие следы — какая-то дама, в этом не было сомнений, на очень высоких каблуках спешно покинула дом через окно.
Страница 5 из 11
