Затмение

Глава 1

Дверь камеры лязгнула, и на пороге появился… человек.

Это был так странно, что Ойген Мальсибер даже принял его поначалу за галлюцинацию — но нет, тот был настоящим, из плоти и крови — и первое, что сделал вошедший, это отогнал дементоров, медленно скользящих по коридору.

— Мистер Мальсибер, — сказал человек и представился, добавив в конце: — Департамент охраны магического правопорядка.

Ойген, не разобрав имени, молча и непонимающе смотрел на него. За… сколько? Кажется, уже — или всего, тут как посмотреть — за два года, проведённых здесь, он совершенно отвык от слов — хотя узники порой перекрикивались друг с другом, сам он никогда этого не делал. Не потому, что был нелюдим — вовсе нет, просто услышать было реально только соседей, в крайнем случае тех, кто был строго напротив — а вот тут ему как-то фатально не повезло: его камера оказалась между Блэками — кузеном и кузиной — а напротив расположился Долохов. О чём было говорить с ними? Они и на свободе-то не дружили… да нет, не так: Долохова Мальсибер бесил, а тот его самого раздражал просто невероятно; с Беллатрикс найти общий язык могли, кажется, только её муж да сам Лорд, а Ойгена она то пугала, то озадачивала, и он всегда предпочитал держаться от неё подальше, ну а Сириус… В школе они были противниками — во всём, начиная с квиддича (оба играли, оба — охотниками, и оба были весьма хороши… вот только в разных командах) и заканчивая обычными потасовками, которые с конца пятого курса перешли из разряда школьной вражды в нечто большее: Мальсибер не простил их четвёрке безобразное оскорбление своего школьного друга, и хотя совершенно искренне не мог понять, почему тот попросту их не отравит, принял это как данность и время от времени мстил сам — со всей свойственной ему неуёмной фантазией. На шестом курсе Снейп однажды, прижав Ойгена в угол, категорически запретил ему связываться с Люпином — Мальсибер тогда так изумился, что даже спорить не стал, решив, что его приятелю чем-то пригрозил то ли декан, то ли сам директор. К тому же, непосредственно к гриффиндорскому старосте претензий особенных у него не было: он прекрасно понимал, почему тот не вмешался — Ойген тоже бы не полез останавливать кого-то из друзей, того же Северуса, к примеру, в такой ситуации. Посему он с удовольствием отыгрывался на двух других, маленького Питера даже во внимание не принимая. Успех это имело неполный, и всё же — о чём ему теперь было беседовать с Сириусом? Который вообще непонятно что делал здесь: во всю эту дикую историю тут не верил никто, а сам Блэк ничего не комментировал.

Впрочем, Ойгену и вовсе было не до разговоров. Первые недели он вообще всё время ожидал, что какая-нибудь из здешних тряпично-кожистых тварей, которые окружили его уже в тот момент, когда их вели по коридорам, не удержится и поцелует-таки его — но нет, те, похоже, хорошо знали границы. Так что целовать дементоры его не целовали… а вот обниматься с ними ему довелось. И ничего страшнее Ойген в жизни не чувствовал. В самый первый момент это показалось ему похожим на легилименцию — правда, очень грубую, неумелую и связанную не с сознанием, нет, а с чем-то иным, непостижимо сакральным, с божественной искрой, спрятанной так глубоко внутри его сути, что присутствие её Ойген не осознавал ранее — пожалуй, именно это можно назвать душой. И все же это было похоже — сначала. А потом словно лишенная какой-либо собственной даже не то что индивидуальности — самой жизни плоть дементоров будто бы растворила его собственную и, коснувшись его души, начала очень медленно и методично врастать в неё, смешиваясь с ней и растворяя границы между существованием и небытием. Когда это произошло в первый раз, он так кричал, что сорвал напрочь голос — но это не только не помогло, а, кажется, собрало вообще всех дементоров в его камере — и когда он потерял сознание, то упал не на пол и не на койку, а прямо на них.

Они долго не уходили — пока, кажется, не выпили его до самого дна. И когда однажды наступил день, когда в его камере не осталось ни единого дементора, он не то что порадоваться не смог этому — он вообще никак не сумел отреагировать, просто лежал и тупо смотрел в непривычно пустое пространство. Ему даже уже умереть не хотелось — ему вообще ничего не хотелось, он забыл, как это — хотеть.

Но потом, к сожалению, вспомнил…

И тут же снова увидел их. На том, что можно условно считать лицом у дементора, никогда не бывает какого-то выражения: у них нет мышц, и ему просто неоткуда взяться, однако тогда Мальсиберу показалось, что те глядят с любопытством и ожиданием: а не найдётся ли у него ещё чего-нибудь вкусного? Хотя глаз у них тоже нет. Потом один из них подплыл к нему — и Ойген вновь потерял сознание, на сей раз тихо, даже не вскрикнув.

Однако это было только начало.

Просить их, разумеется, было бессмысленно — но он всё равно просил, то рыдая, то просто шепча: «Пожалуйста!» Им нравилось, и они подплывали поближе.