Затмение

Потому что какие ещё могут быть планы после такого?

— Вы полагаете, он станет искать Поттера?

— Поттера?

Имя было знакомым… Ойген нахмурился, пытаясь вспомнить, кто это, и память выдала что-то смутное: школа, квиддич… охотники! Точно! Они оба — охотники!

— Будет, — кивнул Ойген с облегчением: ему хотелось помочь человеку, подарившему ему несколько дней передышки. И добавил: — Обязательно.

— Вы уверены?

— Конечно! — он даже кивнул для убедительности, и добавил, с трудом вспоминая слова: — Школа…

Он хотел объяснить, что они оба были в школе охотниками, значит, дружили, а друзей обязательно ищут — но сил и слов у него хватило только на это.

— Мы его поймаем, — сказал аурор и добавил с мрачной иронией, — спасибо за помощь, мистер Мальсибер. А то больше ведь нам никто не помог. Вы были весьма любезны.

Ойген снова не очень понял его: застрял на первых же трех словах. Поймают? Не-ет… никогда они не поймают того, кто сумел убежать отсюда и обхитрить этих тварей. Невозможно… Того, кто сбежал отсюда, поймать нельзя. Да и друзья же ему помогут… кажется, у Блэка было много друзей. Он не помнил ни их самих, ни того, откуда он это знает — но ему было достаточно самого факта: он все-таки помнил. А как много — не важно…

Поэтому он только рассмеялся в ответ — и помотал головой. Говорить ничего не стал — слова путались, он совершенно отвык общаться с людьми, с которыми нужно было разговаривать вслух: дементорам хватало внутреннего проговаривания, и даже не проговаривания, а образов. Слова они понимали куда хуже — а вот образы считывали отлично, и именно так Ойген последние несколько лет и общался, и слова теперь казались ему грубыми и неточными.

Аурор так и ушел тогда — а на следующий же день Ойгена вернули обратно. И к нему, слегка отогревшемуся там, наверху, и до сих пор так радующемуся блэковскому побегу, тут же слетелись дементоры, и очень скоро никакой радости в нём не осталось.

Но память — была. И поскольку радоваться он здесь не мог — просто не успевал толком — он начал просто думать, сперва о Блэке и о том, как тот счастлив сейчас, на воле, а потом и просто стал вспоминать. Всё подряд… начав с того же Блэка, квиддича и гриффиндорских охотников, он вспомнил в какой-то момент, что сам ведь тоже играл, причем против него же… и вот так постепенно он вернул сам себя. Но слишком многое из того, что он вспоминал, привлекало к нему дементоров — и Ойген раз за разом отбрасывал образы: сперва родителей, после — друзей, потом просто товарищей… но не думать совсем ни о ком он, раз вспомнив, как это делается, больше не мог — ибо это стало единственным, кроме боли, за что он теперь держался.

Однако, в конце концов он нашел один образ, который вызывал у него весьма сильные эмоции, но дементоров не привлекал.

Ибо это была неприязнь, а она им неинтересна.

Тёмный Лорд.

Вот о нем Ойген и думал… и чем дальше — тем больше. Вспоминал и анализировал — насколько умел, конечно, ибо анализ никогда не был его сильной стороной. И чем дольше он думал о нем — тем сильнее становилась его неприязнь, и однажды она переродилась в ненависть.

Он ни секунды не верил в то, что тот мёртв. Метка на предплечье была — и она, порой, как казалось ему, то темнела, то вновь становилась бледной — а главное, он так и продолжал ощущать ту связь, которая когда-то казалась ему почти незаметной.

Наверное, эта ненависть и держала его — она да еще его странные «беседы» с дементорами, ибо больше говорить здесь было по-прежнему не с кем. Правда, протяжные песни Долохова больше не причиняли боли, и Ойген их почти полюбил — вот только звучали они все реже и реже, а потом вообще прекратились.

А однажды он проснулся от резкого жжения в левом предплечье, машинально приподнял рукав посмотреть, что там такое — и заорал от… сложно сказать, от чего: то ли от неожиданности, то ли от ужаса, то ли от ярости. Но точно не от радости — в отличие от, кажется, многих других: коридор наполнился сперва их криками, а потом и дементорами.

Которые, кажется, в первый раз за все эти годы обошли его камеру стороной.

Ибо чего-чего, а уж радости в ней не было вовсе.

С тех пор Азкабан наполнился ожиданием, а дементоры снова получили достаточно пищи, ибо ожидание — это надежда, а надежду они любили. Обходили они теперь одну только камеру — ту, в которой прежде так любили бывать, но постоялец которой теперь ничего не мог предложить им. Хотя он тоже ждал…

Очень ждал. Ойген не смог бы сказать, чего именно — вероятно, свободы… но о ней он не думал — он вообще ни о чем не думал, кроме того, что человек, устроивший ему этот ад, снова жив, и что ему самому никогда, никогда его не убить и никак иначе не уничтожить. Он давным-давно запретил себе думать о доме, и сейчас если и хотел бы туда попасть, то лишь для того, чтобы отыскать все имеющиеся у них в библиотеке проклятья — и использовать их, надеясь, что хотя бы какое-то все же сработает.