Затмение

Зато он внезапно перестал мёрзнуть — он не знал, почему, то ли просто привык, то ли эти странные существа отдали ему какую-то свою способность переносить холод, но того больше не было. И голода не было… хотя он продолжал есть — просто чтобы почувствовать что-нибудь, кроме них и особенно их странных, похожих на старую ломкую кожу… чего? Рук? Если это руки, конечно… Ойген как-то держал одну — очень лёгкую и кажущуюся невероятно хрупкой — в своих ладонях, и потом полдня не мог отогреть те даже собственным дыханием. Это было ещё до того, как он утратил чувствительность к холоду…

В целом… контакт? Общение? Он не знал, как это назвать правильно — поделилось постепенно на две части: на такие вот странные разговоры — и на то, что Ойген, за неимением лучшего, определил для себя как «питание» — когда дементоры высасывали из него то, что умудрялись найти. Он не злился — на злость сил не было — только просил измученно:«Не надо… пожалуйста!» — бесполезно, конечно. А потом вновь разговаривал и даже жаловался — им же на них самих. Порой его это смешило (слишком уж абсурдной была ситуация) и его… собеседники тут же и ужинали — смехом. Очень удобно — им нравилось. Кажется.

Выход обнаружился совершенно случайно: в какой-то момент во время очередной такой трапезы Ойген от тоски и от ужаса прокусил кожу на своей кисти — и ощутил острую боль даже сквозь марево окутывавшей его в тот момент жути. А дементоры… потеряли к нему интерес. Когда они постепенно исчезли, он ещё очень долго лежал, сперва глотая собственную соленую и горькую кровь, а потом просто зализывая пульсирующую болью рану. Так он впервые обнаружил, что можно чувствовать что-то, не вызывая аппетита у этих тварей — и это оказалось его личным спасением.

С того момента не было ни одного мига, когда бы у него что-нибудь не болело: как только подживало одно, он ломал или ранил другое — и так чувствовал себя все же живым. А под конец, когда он заболел, почему-то вдруг неожиданно простудившись — не сразу же, а спустя много, очень много лет заключения — стало почти хорошо: больных, покуда те не начинали умирать, твари не трогали. Он и болел… простуда быстро спустилась в легкие, и начался кашель, сперва сухой и короткий, потом долгий и влажный — а однажды ночью у него пошла горлом кровь. Ойген почему-то перепугался — хотя уже давным-давно очень ждал смерти — и, может быть, вправду бы умер…

Спас его Блэк.

Невольно, конечно.

Однако факт: побег Сириуса Блэка, случившийся аккурат в ту же ночь, переполошил всех до такой степени, что ауроры перевернули Азкабан вверх дном, осмотрели каждый не то что дюйм — миллиметр, наверное — и, конечно же, особенно пристально — соседние камеры.

Это-то Ойгена и спасло.

Строго говоря, спас его вполне конкретный аурор — высокий и чернокожий. Мальсибер не знал его имени и вообще помнил плохо их встречу: когда тот вошел, Ойген лежал, оперевшись спиной о каменную холодную стену, потому что лежа дышать у него не выходило, и судорожно, с трудом втягивал ртом воздух, вдох за вдохом. Было это больно и тяжело, и все силы его уходили на то, чтобы продолжать делать это — он даже не сразу понял, что говорит ему этот чернокожий мужчина. А вот тот как раз понял всё превосходно: например, то, что если у него есть желание допросить этого заключенного, его придется сперва хотя бы немного привести в нормальное состояние.

Его подлечили тогда — кашель так и не прошел до конца, но кровь так сильно больше не шла, да и боль при дыхании пропала. Его даже перевели на несколько дней в другую камеру, наверх: там было сухо и, по сравнению с его прежней, очень тепло.

Он был благодарен за передышку, хотя и думал с тоскливым ужасом о том, что скоро ему придется вернуться, и все начнется сначала. Но сейчас ему было почти хорошо: здесь, наверху, никаких дементоров не было. И когда тот чёрный аурор снова пришел и начал задавать свои вопросы — он представился, но память Ойгена стала странной и не удержала имени, которое, кажется, было сложным и длинным… а может, ему просто так показалось — Мальсибер искренне попытался ему рассказать хоть что-то, но ему было нечего. Собственно, о самом побеге он узнал только сейчас — и обрадовался, да так сильно, что и сам удивился, и аурора, кажется, поразил. Внятно объяснить свою радость тому он не смог, потому что сам вопрос показался Ойгену невероятно диким: как можно не радоваться тому, что хоть кто-то отсюда выбрался?! Сам или не сам — не имеет значения, хотя это ведь так здорово, что сам! Плевать, что это Сириус Блэк, плевать, что они — враги… были когда-то врагами, что он никогда не был своим: они все стали своими здесь, Ойген бы даже за Беллу порадовался, что уж её кузен… Посему на уточняющий вопрос аурора:

— Вы рады, мистер Мальсибер? — он абсолютно искренне сказал:

— Да! — и, кажется, даже смог рассмеяться.

— Что вы знаете о его планах? — поинтересовался аурор.

— Жить, — не колеблясь, ответил Мальсибер.