Шотландская симфония

Они встречались в «Кабаньей голове», там, как и во всех магических пабах, наверху было несколько отдельных кабинетов, хотя многие посетители об этом даже не догадывались. Здесь никогда не бывало такой толпы, как в тех же «Трех метлах», и каждый входящий оказывался на виду, а потому Северус переносился прямо наверх потрключем. Разумеется, незарегистрированным и сделанным лично Аберфортом, который почему-то откровенно благоволил хмурому зельевару, хотя тот его не менее откровенно опасливо сторонился. Кингсли же предпочитал входить в дверь и подниматься по лестнице, провожаемый равнодушными, но цепкими взглядами. Он уже несколько раз ловил на себе простенькие следящие чары, и не поймешь даже, то ли кто-то из начальства просто удостоверяется в том, что аврор Шеклболт работает, а не баклуши бьет, то ли кто-то и в самом деле пытается неумело сесть ему на хвост. Но на всякий случай предпочитал обставлять вранье так, чтобы его было максимально сложно раскрыть, а самая трудноразоблачимая ложь, как известно, та, в которой как можно больше правды. Вот и пусть хоть весь аврорат знает, что у Кингсли появился осведомитель в Хогсмиде.

Он, даже после официального объявления о возрождении Волдеморта и восстановлении Дамблдора во всех должностях, предпочитал не показываться в Хогвартсе: Гадес знает, как все повернется, ни к чему раскрывать сразу все карты. Дамблдор был согласен, хотя его выбор связного казался странным. Не потому, что Кингсли не нравился Северус — тогда еще просто Снейп, — это, мягко говоря, было не так; просто нагружать с каждым днем все сильнее худеющего и бледнеющего, медленно превращающегося в живой призрак человека дополнительными обязанностями казалось по меньшей мере неразумным. А встречи становились все более частыми, хотя, сказать по правде, никакой действительно горячей информации ни у одного, ни у другого не было. Но Кингсли при любой вырванной у обязанностей по охране маггловского премьер-министра возможности отправлял Патронус и мчался в Хогсмид, все отчетливее убеждаясь, что неразумно жестокая скотина тут отнюдь не Дамблдор. А Северус — приходил.

Он всегда ждал его у пыльного, как почти все в этом заведении, окна, за которым нельзя было рассмотреть ни улочку, ни даже редкую голубизну ясного неба; вглядывался в мутное стекло, словно в зеркало Зерг, и задумчиво водил длинными пальцами по тонким губам, будто пытаясь слизать, счистить приставшую грязь, — и Кингсли видел в этом жесте свое отражение. Потому что узнал, на собственно шкуре прочувствовал, каково это — все время врать. Ложь пристает к рукам, к губам, скапливается на скулах пыльными сталактитами и рябит перед глазами мутной, как вот эти самые окна, пеленой.

Северус не мог не слышать визг несмазанных дверных петель и скрип рассохшихся половиц, но все равно оборачивался только через добрую минуту и, будто опасаясь, что иначе просто свалится на пол, заводил руки за спину, опираясь на подоконник. С каждым разом все сильнее, словно усталость накапливалась в теле — или просто ее становилось все труднее скрывать. По крайней мере, сам Кингсли после нескольких встреч начал садиться не в кресло, а на край стола, чтобы тот отрезвляюще впивался в задницу: потому что боялся, что не сможет удержать лицо перед этим — почему-то именно перед этим — состоящим из сплошных многослойных масок человеком. Концентрация нежеланной, осточертевшей лжи на квадратный метр пространства оказалась чрезмерной, и та, вопреки законам и физики, и магии, взаимоуничтожалась при взгляде глаза в глаза.

— Какие новости в мире магглов? — Северус медленно повернулся и попытался скрестить руки на груди, но тут же неловко пошатнулся и, выругавшись сквозь зубы, привычно оперся на подоконник.

— По-моему, — фыркнул Кингсли, — тебе лучше все-таки сесть. Теперь-то чего бояться?

— Гм… Например, того, что я вырублюсь и ты не получишь свое… — многозначительная пауза, — то есть — свою информацию.

Кингсли улыбнулся, сверкнув в полумраке комнаты белыми зубами, — и Северус, еще мгновение назад такое ехидный и насмешливый, начал лихорадочно прятать глаза. Несколько месяцев назад все так и случилось: Кингсли отвлекся на заглянувшего Аберфорта, а когда обернулся, Северус, все-таки присевший на край кровати, уже спал. Точнее, отключился, моментально — ибо вряд ли успел бы за такое короткое время соскучиться и задремать. Его лицо, вопреки ожиданию, не стало мягче, скорее, напротив, заострилось сильнее, и глубже пролегли носогубные складки — будто и во сне их обладателя не оставляли какие-то неведомые демоны. Веки чуть подрагивали, выдавая судорожное, лихорадочное движение глаз. И только длинные ресницы отбрасывали на щеки трогательные, удивительно мирные тени. Кингсли бездумно вытянулся на кровати рядом: ему было любопытно понаблюдать за этим новым калейдоскопом привычным масок — он почему-то не сомневался, что это по-прежнему только маски. Но Северус очнулся от тяжелой дремы очень быстро и абсолютно внезапно.