Фандом: Гарри Поттер. Кингсли не хочет чрезмерно афишировать сотрудничество с Дамблдором.
Добавить в моё избранное
10 мин, 32 сек 184
— Что уставился? — буркнул он чуть хриплым со сна голосом — значит, все-таки времени прошло не так и мало.
— Спи, — почему-то шепотом ответил Кингсли. И, вопреки только что мелькнувшей мысли, добавил: — Еще успеем поговорить.
— Всю жизнь мечтал спать под пристальным взглядом каннибала, — фыркнул тот уже бодро. Но не сделал, впрочем, попытки отодвинуться. — Ты выглядишь так, будто хочешь меня сожрать вместе с мантией. Ну или по меньшей мере трахнуть. — И, видимо, заметив что-то в глазах напротив, покачал головой: — Вот, значит, как. — И припечатал: — Извращенец. А впрочем…
И прежде, чем Кингсли успел не то что среагировать или что-то почувствовать, а хотя бы осознать услышанное, приподнялся на локтях и прижался к его губам своими. А потом рванул на себя, сразу ловко укладывая сверху и разводя в стороны ноги. И Кингсли понял, что ошибся: никому, даже шпиону со стажем, а он все равно шпион, на чьей бы стороне на самом деле ни был, не дано надеть маску на собственный взгляд. Если, конечно, уметь смотреть. Или хотя бы оказаться в нужный момент в нужном месте, но Кингсли не любил полагаться на волю случая и собирался когда-нибудь научиться именно видеть. Но пока пользовался моментом — и тонул в черных, ничуть не шалых и не горячих, а больных, виноватых, отчаявшихся, почти мертвых глазах. Северус убрал их одежду каким-то хитрым заклинанием — изобретатель хренов — и вцепился в его плечи, скорее просто механически, и еще шире развел ноги в откровенно приглашающем жесте, а почувствовав давление головки у входа, резко подался вперед, насаживаясь, и зашипел удовлетворенно, будто приветствуя острую боль. Кингсли, изрядно одуревший от водоворота ощущений и откровений, все-таки смог взять себя в руки — и крепко сжал бедра Северуса, удерживая его на месте, и прорычал: «Обойдешься». Хотел добавить что-то вроде «ищи себе другого палача», но сложить более или менее связную фразу не вышло. Зато получилось подобрать нужный угол — и двигаться совсем чуть-чуть, буквально на несколько миллиметров туда-обратно, очень медленно, наблюдая, как все сильнее расширяются зрачки и все ярче разгорается в их глубине пламя. Он переместил одну руку, осторожно сжал лишь наполовину твердый член, так же медленно провел вверх-вниз. А потом длинные ресницы резко метнулись вниз, снова пряча, скрывая взгляд, и из-за стиснутых зубов вырвался короткий и тихий довольный стон — и Кингсли наконец-то отпустил себя, до конца вбиваясь в налившееся жаром тело, и из его горла вырвался победный рык.
Они кончили почти одновременно. И Северус заснул в его объятиях, наконец-то полностью расслабившийся, хотя, скорее, просто вымотанный до предела. Теперь его лицо разгладилось, со лба ушли морщины, носогубные складки стали чуть мягче, и по краям глаз засеребрились невесомые, едва заметные соленые капли. Кингсли тоже задремал, предварительно наложив пробуждающие чары, но его разбудили не они, а Северус, выскользнувший из кольца его рук. Он удрал не прощаясь, словно за ним гнались все черти ада, — но все-таки явился на следующую встречу, и они снова трахались, лихорадочно, торопливо и жадно, и теперь он цеплялся за его плечи, как утопающий за обломок мачты, и царапал спину обломанными ногтями, и стонал в голос, не скрываясь, и больше не прятал глаза. А потом снова заснул, положив голову ему на грудь, так крепко, что и из пушки не разбудишь, — правда, проснувшись, снова сбежал.
Не важно, что происходило в постели — он, словно протрезвевший студент, убегал каждый раз. До одного хмурого зимнего вечера, когда Кингсли явился в «Кабанью голову» мрачный, злой и неожиданно подавленный. Робардс тогда собрал летучку, и Кингсли не удавалось увильнуть под предлогом охраны премьер-министра — была не его смена, — но он обмолвился про Хогсмид и тут же получился приказ отправляться на встречу, а еще лучше — скакать галопом. Робардс, как и его близкий друг и покровитель Скримджер, не доверял Альбусу Дамблдору, но, издавна поделив мир на«своих» и«чужих», ни секунды не сомневался, что «свои» пляшут исключительно под его дудку. Конечно, гнать такого дурака надо было из аврората погаными тряпками, но отчего-то обманывать того, кто уже фактически обманул себя сам, оказалось особенно противно. Северус, только взглянув Кингсли в глаза, усмехнулся понимающе и, оборвав рассказ на полуслове, потянул его на себя, молниеносно и резко, как в тот, самый первый раз, и повалил на кровать, устраиваясь сверху, — и завел за голову его руки, которыми, словно те были грязными, не хотелось прикасаться к любовнику. Снова снял своим хитрым заклинанием их одежду и скользнул ниже, обхватывая губами еще почти совсем вялый член, а добившись нужного результата, оседлал бедра Кингсли — и больно впился ногтями ему в грудь.
Кингсли пришел в себя в мягком кольце бледных рук и даже не успел пошевелиться, как услышал знакомое, будто отражение в зачарованном озере:
— Спи.
— М-м-м… У м'ня только два ч'са.
— А у меня и того меньше.
— Спи, — почему-то шепотом ответил Кингсли. И, вопреки только что мелькнувшей мысли, добавил: — Еще успеем поговорить.
— Всю жизнь мечтал спать под пристальным взглядом каннибала, — фыркнул тот уже бодро. Но не сделал, впрочем, попытки отодвинуться. — Ты выглядишь так, будто хочешь меня сожрать вместе с мантией. Ну или по меньшей мере трахнуть. — И, видимо, заметив что-то в глазах напротив, покачал головой: — Вот, значит, как. — И припечатал: — Извращенец. А впрочем…
И прежде, чем Кингсли успел не то что среагировать или что-то почувствовать, а хотя бы осознать услышанное, приподнялся на локтях и прижался к его губам своими. А потом рванул на себя, сразу ловко укладывая сверху и разводя в стороны ноги. И Кингсли понял, что ошибся: никому, даже шпиону со стажем, а он все равно шпион, на чьей бы стороне на самом деле ни был, не дано надеть маску на собственный взгляд. Если, конечно, уметь смотреть. Или хотя бы оказаться в нужный момент в нужном месте, но Кингсли не любил полагаться на волю случая и собирался когда-нибудь научиться именно видеть. Но пока пользовался моментом — и тонул в черных, ничуть не шалых и не горячих, а больных, виноватых, отчаявшихся, почти мертвых глазах. Северус убрал их одежду каким-то хитрым заклинанием — изобретатель хренов — и вцепился в его плечи, скорее просто механически, и еще шире развел ноги в откровенно приглашающем жесте, а почувствовав давление головки у входа, резко подался вперед, насаживаясь, и зашипел удовлетворенно, будто приветствуя острую боль. Кингсли, изрядно одуревший от водоворота ощущений и откровений, все-таки смог взять себя в руки — и крепко сжал бедра Северуса, удерживая его на месте, и прорычал: «Обойдешься». Хотел добавить что-то вроде «ищи себе другого палача», но сложить более или менее связную фразу не вышло. Зато получилось подобрать нужный угол — и двигаться совсем чуть-чуть, буквально на несколько миллиметров туда-обратно, очень медленно, наблюдая, как все сильнее расширяются зрачки и все ярче разгорается в их глубине пламя. Он переместил одну руку, осторожно сжал лишь наполовину твердый член, так же медленно провел вверх-вниз. А потом длинные ресницы резко метнулись вниз, снова пряча, скрывая взгляд, и из-за стиснутых зубов вырвался короткий и тихий довольный стон — и Кингсли наконец-то отпустил себя, до конца вбиваясь в налившееся жаром тело, и из его горла вырвался победный рык.
Они кончили почти одновременно. И Северус заснул в его объятиях, наконец-то полностью расслабившийся, хотя, скорее, просто вымотанный до предела. Теперь его лицо разгладилось, со лба ушли морщины, носогубные складки стали чуть мягче, и по краям глаз засеребрились невесомые, едва заметные соленые капли. Кингсли тоже задремал, предварительно наложив пробуждающие чары, но его разбудили не они, а Северус, выскользнувший из кольца его рук. Он удрал не прощаясь, словно за ним гнались все черти ада, — но все-таки явился на следующую встречу, и они снова трахались, лихорадочно, торопливо и жадно, и теперь он цеплялся за его плечи, как утопающий за обломок мачты, и царапал спину обломанными ногтями, и стонал в голос, не скрываясь, и больше не прятал глаза. А потом снова заснул, положив голову ему на грудь, так крепко, что и из пушки не разбудишь, — правда, проснувшись, снова сбежал.
Не важно, что происходило в постели — он, словно протрезвевший студент, убегал каждый раз. До одного хмурого зимнего вечера, когда Кингсли явился в «Кабанью голову» мрачный, злой и неожиданно подавленный. Робардс тогда собрал летучку, и Кингсли не удавалось увильнуть под предлогом охраны премьер-министра — была не его смена, — но он обмолвился про Хогсмид и тут же получился приказ отправляться на встречу, а еще лучше — скакать галопом. Робардс, как и его близкий друг и покровитель Скримджер, не доверял Альбусу Дамблдору, но, издавна поделив мир на«своих» и«чужих», ни секунды не сомневался, что «свои» пляшут исключительно под его дудку. Конечно, гнать такого дурака надо было из аврората погаными тряпками, но отчего-то обманывать того, кто уже фактически обманул себя сам, оказалось особенно противно. Северус, только взглянув Кингсли в глаза, усмехнулся понимающе и, оборвав рассказ на полуслове, потянул его на себя, молниеносно и резко, как в тот, самый первый раз, и повалил на кровать, устраиваясь сверху, — и завел за голову его руки, которыми, словно те были грязными, не хотелось прикасаться к любовнику. Снова снял своим хитрым заклинанием их одежду и скользнул ниже, обхватывая губами еще почти совсем вялый член, а добившись нужного результата, оседлал бедра Кингсли — и больно впился ногтями ему в грудь.
Кингсли пришел в себя в мягком кольце бледных рук и даже не успел пошевелиться, как услышал знакомое, будто отражение в зачарованном озере:
— Спи.
— М-м-м… У м'ня только два ч'са.
— А у меня и того меньше.
Страница 2 из 3
